Рана Дасгупта
Токио не принимает

Сканирование – Лагиф, Вычитка – Paco http://oldmaglib.com/
«Токио не принимает»: АСТ, АСТ Москва, Хранитель; М.; 2007
ISBN 978‑5‑17‑035657‑7, 978‑5‑9713‑4657‑9, 978‑5‑9762‑1273‑2
Оригинал: Rana Dasgupta, “Tokyo Cancelled”
Перевод: О. В. Разумовский

Аннотация 

Рейс на Токио отменяется.
Пассажиры, застрявшие в крошечном аэропорту, развлекают друг друга данными историями.
Сказанием о сыне Роберта Де Ниро, дочери Мартина Скорсезе и их могущественных врагах – магах…
Притчей о двойниках, обреченных любить ОДНУ и ТУ ЖЕ ЖЕНЩИНУ… Легендой о китайском юноше‑парикмахере, которому ВСЕГДА СОПУТСТВОВАЛА УДАЧА…
Тринадцать историй из ТРИНАДЦАТИ городов – мегаполисов Европы, Азии, США и Латинской Америки.
Тринадцать жутковатых, смешных, трагических и забавных СКАЗОК контркультуры!

Рана Дасгупта
Токио не принимает

Посвящается моим родителям

С признательностью
Городу Дели. На его плодородной почве нежданно‑негаданно пустила корни данная книга.
Стифу Хойсу (1953–2002), который в течение последних месяцев своей жизни учил нас гуманизму. Ему посвящается моя книга «Перебежчик», написанная в то время.
Всем, кто прочитал книгу в рукописи и обсуждал её со мной, – без вас она получилась бы гораздо скучнее.
Филиппу Гвину Джонсу, Пирсону и Элизабет Шмитцам, каждый из которых внес личный вклад посредством творческой редактуры.
Тоби Иди, обладающему многими дарами.
Джибиш Багчи за способность слушать и помогать.
Монике Наруле, собеседнике и компаньонке. Критику и соучастнице. Рыбке в небе.

Прибытие

Царил хаос.
– Кто объяснит нам, почему мы здесь? Что мы будем есть? Кто позаботится о нас? Кто здесь всем заведует?!
Боинг‑747 извергнул 323 пассажира в середину пустого, запорошенного снегом бетонированного пространства, заставив их тащиться по холодной, залитой светом прожекторов полосе к аэровокзалу. Название аэровокзала высвечивалось лишь отдельными буквами – на языке, который никто все равно не понимал. Короче говоря, самолет выбросил их неизвестно где. Здесь пассажиры не облагались пошлиной, но находились словно в коридоре между двумя неведомыми мирами, куда люди попадают лишь в тех случаях, когда что‑то портится во вселенском эсхатологическом механизме.
– Понимаете ли вы, что у меня завтра важная встреча?
– Сэр, мы уже несколько раз пытались объяснить вам. Буря бьет все токийские рекорды. Город покрыт снежной пеленой и полностью недоступен. Нет никакой возможности совершить там посадку. Повсюду в этом полушарии самолеты попадают в болтанку, их разворачивают на сто восемьдесят градусов, и пассажирам приходится ночевать в совершенно неожиданных местах.
Триста двадцать три человека с шумом и криками требовали, чтобы кто‑нибудь выслушал их жалобы.
– Мой муж ждет в аэропорту. У меня в жизни только один медовый месяц. В пятницу я должна быть в Нью‑Йорке – отпуск кончается. Кончается. Такое просто исключено!
Пассажиры в отчаянии сжимают виски руками, устремляя налитые кровью глаза к небесам.
У одного из столов образовалась очередь из охваченных негодованием людей, стремящихся получить объяснения. Сидящий за столом человек пытался успокоить публику.
– Да, мадам, мы все понимаем, да, уже очень поздно, и ваш малютка совсем загрустил, но пока мы ничего не можем сделать, пожалуйста, держите с нами связь.
Пассажиры проверяли наличие паспортов и денег. Нужна ли американцам виза для пребывания в этом месте? Что здесь за отели? Где спать?
Человек встал на стул и поднял вверх руки, призывая всех умолкнуть. Надо отдать ему должное – он не потерял присутствия духа.
– Послушайте, пожалуйста. Не уверен, читал ли кто‑то из вас свежие газеты, но если есть такие, то они должны знать, что вы совершили посадку не в самом удачном месте и в неподходящее время – сюда только что нахлынули толпы посетителей международной ярмарки, и свободных мест в гостиницах просто нет. Город переполнен туристами, и все номера в отелях заняты. А чего же вы ждали? К нам пожаловали лидеры крупнейших мировых держав, а также десять тысяч журналистов и сорок тысяч демонстрантов. Разве вы не смотрите новости? Мы приготовили для развлечения водяную пушку, колючую проволоку, резиновые пули и другие игрушки. Вот уж начнется скоро веселье на наших улицах!… Одним словом, леди и джентльмены, город переполнен, и подыскать для вас жилье будет довольно сложно. Только не надо устраивать по этому поводу истерику. Мы сможем посадить вас в самолет уже утром – в худшем случае вам придется провести здесь несколько часов. Прошу вас, не волнуйтесь и успокойтесь. Мы сделаем все, от нас зависящее, чтобы разрешить ситуацию.
Толпа уже возненавидела самоуверенного оратора, и вскоре в его адрес посыпались проклятия. Злые слова отскакивали от чиновника, совершенно его не пугая.
– Моя жена работает в агентстве по туризму. Она уже уведомлена как о нашем прибытии сюда, так и о том, что вам надо где‑то переночевать. Сейчас она обзванивает отели, пытаясь вас разместить. Постараемся по возможности скорее определить всех на ночь.
Теперь полоса уже напоминала палату «скорой помощи». Бешено мелькали надписи на панели объявлении: ТОКИО НЕ ПРИНИМАЕТ ТОКИО НЕ ПРИНИМАЕТ. Под тяжестью сотен нежданных чемоданов багажный транспортер скрипел и стонал, словно сердечник в предынфарктном состоянии.
– Вы не понимаете. Мне нужно выбраться отсюда прямо сейчас. Меня ждут на конференции, которая начнется через восемь часов.
– Нет. Извините меня все… простите! Сожалею, сэр, вам лучше позвонить. Через восемь часов вы скорее всего все еще будете находиться здесь… Не могли бы вы успокоиться? Пожалуйста! Спасибо!
Кто‑то обнаружил, что работают мобильники. Даже здесь! Шум и крики трансформировались в телефонные консультации и заверения:
– Скорее всего, сегодня вечером туда попасть не удастся… говорят, что мы сможем вылететь только завтра утром… разумеется, я в безопасности… место малосимпатичное, но люди вроде нормальные…
– Да, обещаю быть завтра, а ты предупреди Боба, чтобы он руководил презентацией… Разбуди его, черт возьми! Файл в компьютере в папке «Мои документы»…
– Я тоже тебя люблю…
– Сэр, разрешите воспользоваться вашим телефоном. Я очень быстро. Дело чрезвычайной важности…
– Хорошая новость, леди и джентльмены! В одном из отелей в центре города нашлось десять двухместных номеров. Да, мадам, полагаю, мысль здравая, вашему малютке вовсе незачем бодрствовать всю ночь. Сюда, пожалуйста. Отель комфортабельный. Еще девять человек, пожалуйста! Извините, но это все, что нам пока удалось сделать. Утром мы с вами свяжемся. К восьми часам.
Счастливчики выходят в холодную чужестранную ночь, садятся в мини‑фургончик и уезжают.
– Он все же, видимо, контролирует ситуацию, – звучат в толпе успокаивающие слова.
Возможно, надо просто прислушаться к нему и подождать несколько часов. Пассажиры обмениваются кривыми улыбками, за которыми стоит общий вопрос: «Ну почему мне всегда так не везет? Если бы сюда меня послала компания, жил бы я в «Хилтоне»…»
Именно сейчас, когда все должно идти совершенно гладко, происходит такое! Насколько же коварно мироздание и некомпетентны люди, считающиеся, к сожалению, незаменимыми в данной службе!… Однако выбора у вас нет, вот и приходится зависеть от многочисленных недобросовестных чиновников, которые наплевательски относятся к своим обязанностям.
– Мы только что нашли загородный отель, который может разместить восемьдесят человек! Прошу сюда. Спасибо: Пятьдесят. Вы вместе?… Семьдесят восемь. Спасибо. Сожалею, сэр, нам строго велели ограничиться этим количеством, так что придется немного подождать.
Толпа постепенно уменьшается, невнятный гул стихает, переходя в отчетливо слышный разговор. Люди пытаются разобраться в происходящем.
– Мы будем в Токио завтра вечером, значит, я опоздаю на встречу, а следующая только в четверг, следовательно, мне придется провести там пару дней. Боже, я всегда хотел осмотреть Токио!
Снежная буря стеной преградила путь по шоссе, однако существовали и окружные пути. Надо использовать все возможности. Несправедливость ситуации по‑прежнему вызывала всеобщий гнев, однако из глубины отчаяния, где нашли себе приют рухнувшие планы, уже пробивались первые побеги надежды.
– Ну что ж тут поделаешь?…
– Полагаю, страховка покроет все расходы…
– Посмотрим, как рано нам удастся выбраться отсюда завтра утром…
Возле здания аэропорта суетились такси и автобусы. Фары освещали падающий снег. Человек за письменным столом, прижимающий телефон плечом к уху и без устали ударяющий пальцами по клавиатуре, вдруг ликующе объявил: есть свободные места в пансионах и дешевых гостиницах, которыми пренебрегли важные гости международной ярмарки. Уже поздно. Погасли огни в магазинах беспошлинной продажи товаров и закрылись закусочные. Кто‑то без долгих размышлений отключил экраны новостей Си‑эн‑эн. Пожилые женщины с платками на головах прогуливались по сияющим коридорам, спускаясь и поднимаясь по этажам, освобождаясь по ходу от всего лишнего – пластиковых чашек, газет, багажных бирок. Группы незаметных людей – кто они, эти люди? – разместились в темных углах зала, пытаясь уснуть на виниловых стульях.
Осталось лишь тринадцать измученных усталостью пассажиров. Им приходилось ждать и прислушиваться к причудливому телефонному разговору, от которого зависело их будущее.
– Тоже переполнен? Хорошо. И в отеле «Саншайн»? Какой еще выбор имеется в нашем распоряжении? В самом деле? Да, мне известно, который теперь час. Думаю, вы правы. Уверены, что больше ничего нет? Ладно. Огромное спасибо. Благодарю вас. Увидимся позже. – Служащий аэровокзала медленно и осторожно кладет телефонную трубку. – Леди и джентльмены, примите мои извинения за то, что вам приходится терять время, ожидая вылета. Вы очень терпеливы. Боюсь, мы больше не можем предложить вам ни одного места для ночлега. Мы искали повсюду, однако, как я уже говорил, сейчас неподходящее время. Больше мне нечего вам предложить, Я бы мог пригласить вас к себе домой, но, к сожалению, мы с женой живем в однокомнатной квартире, и вам там будет не очень удобно. Поэтому, к сожалению, вам придется как‑то устроиться здесь, в зале. Зато есть и хорошая новость: согласно только что полученному мной подтверждению графика, вылет вашего рейса назначен на 9:55. Снежная буря в Токио утихает. Сейчас у нас половина восьмого, так что осталось всего несколько часов. Я действительно весьма сожалею.
Его вины тут нет. Так что не стоит скандалить. Место, конечно, мрачное и глухое, но ничего не поделаешь. Надо подождать всего несколько часов. Служащий берет свою куртку и уходит. Спокойной ночи.
Карусель с багажом замерла в тишине. Рядом вооруженные охранники в форме. Огромные окна здания отражают зал с тринадцатью сбившимися в кучку пассажирами. И такая картина в каждом окне. Тринадцать пассажиров ощущали необъяснимую потребность держаться поближе друг к дружке, словно в новой необычной ситуации между ними возникло что‑то вроде родства. Будто атомы в молекуле, они двинулись к стульям, по‑прежнему держась вместе, как и подобает близким людям.
Уселись наконец. Обменялись усталыми улыбками. Американка заговорила:
– Интересно, почему у них не нашлось комнаты для маленьких девочек?
К ней присоединилась еще одна женщина. Три ряда стульев образовывали квадрат. Все присутствующие отлично видели лица друг друга.
– Сейчас я должна была лететь в Сидней на свадьбу брата. Может, еще успею… Давайте пусть каждый расскажет свою историю!
Мужчина изумленно смотрел, как в отдалении движется из одного конца зала в другой удивительное доисторическое существо, наземный моллюск, недоразвитое ничтожество, состоящее из когтей и хитиновых покровов крыльев. Определенно насекомое, однако отсюда по размерам оно напоминает крысу. Кажется, больше никто его не замечает.
Две женщины вернулись с бутылками воды и едой в пакетах. Охранники заботятся о нас. Уже кое‑что. Туалеты здесь хорошие, можно не беспокоиться.
Заговорил японец с развязанным галстуком:
– Знаете, за пятнадцать лет супружеской жизни я впервые ночую без жены. Можете себе представить? Каждую ночь в течение пятнадцати лет я спал рядом с женой. Сейчас мне даже странно подумать о том, как она лежит там одна, на краю кровати, сбоку… Если бы она только знала, что я провожу ночь в обществе новых друзей и красивых дам! Господи, что бы она подумала! О Боже! Боже! Первая ночь без нее, и я не сплю! Дикость какая‑то.
Говорить, собственно, не о чем, однако, вне сомнений, чувствуются тепло и человечность отношений между пассажирами. Люди угощают друг друга солеными орешками. Грузный мужчина средних лет с удивительными расселинами на лице берет последнюю сигарету у девушки с рюкзаком, сидящей рядом с ним. Они не спеша курят, стряхивая пепел в пустую пачку «Мальборо», зажатую в её руке. Все молчат. Охранники дремлют, поставив винтовки между ног.
– Мне кажется, друзья, мы не настолько хорошо знаем друг друга, чтобы вот так сидеть и молчать. Для этого надо съесть вместе не один пуд соли. Нужно общаться. Вы не согласны? Позвольте мне предложить кое‑что. Я вот о чем подумал: знает ли кто какие‑нибудь истории? Когда я был студентом, мы по вечерам рассказывали всякие забавные случаи, потому что для других развлечений просто не хватало денег. Оказываясь в иных, выдуманных мирах, невольно успокаиваешься и забываешь о тревогах. За рассказами мы не заметим, как придет время подниматься на борт самолета. Что скажете?
– Я не знаю никаких историй и не умею их рассказывать.
Тем не менее все испытывали потребность в общении.
– Да ладно, всегда можно чем‑то поделиться! Я вот, к примеру, уже сказал, что спал в одной кровати с женой все последние пятнадцать лет – в одной и той же комнате одной и той же квартиры одного и того же района на окраине Токио. Посмотрите, сколько здесь разных людей! Да просто расскажите, как вы каждое утро добираетесь до места работы, и такой рассказ будет звучать для меня как сказка!… Извините, я устал и слегка раздражен. По‑моему, в данной ситуации нам просто необходимо развлекать друг друга всякими забавными рассказами.
Кто‑то подал голос и сообщил, что знает интересную историю.
Вот так просто все и началось.

Портной
Первая история

Не так давно, в одной из тех беззаботных стран, которых раньше было немало на свете, но теперь, увы, почти исчезнувших с лица Земли, жил принц по имени Ибрагим.
Однажды летом, устав от вечеринок и наложниц, Ибрагим решил отправиться в путешествие по провинциям своего королевства и посмотреть, как живут крестьяне. Итак, он взял с собой необходимую одежду, а также множество купюр достоинством в один доллар, чтобы разбрасывать их из окна своего джипа, и отправился в путь вместе с друзьями из числа придворных, сопровождавших его на купленных родителями машинах. Они постоянно сигналили и старались обогнать друг друга.
Однако молодые люди несколько поутихли, когда убогие улочки пригорода остались позади и перед ними открылись необъятные просторы сельской местности. Комфортабельное ровное шоссе, построенное в годы правления деда Ибрагима, незаметно сменилось петляющей проселочной дорогой, ведущей с холма на холм. А когда рассеялся утренний туман, городские жители увидели великолепные горы и леса. Так они ехали несколько часов.
К полудню путешественники покрыли довольно большое расстояние, не сделав ни одной остановки, а когда стали приближаться к маленькому городку, Ибрагим вдруг съехал на обочину и остановил машину. Хлопали дверцы автомобилей, из которых выходили юноши, одетые в рубашки‑поло и фирменные джинсы. Вскоре появились местные жители, желающие узнать, кто посетил их места. «Это, несомненно, кинозвезды, приехавшие снимать клипы для Эм‑ти‑ви», – решили аборигены, когда шайка золотой молодежи вышла на главную площадь города. Ярко сияли на солнце огромные бляхи их ремней и оправы итальянских очков. При виде незнакомцев козы и куры с блеяньем и кудахтаньем разбегались по сторонам, освобождая место для представления.
А молодые люди думали только о еде, и вскоре по велению принца из гостиницы и близлежащих домов принесли стулья. Путешественники уселись в тени городской стены, попивая кокосовое молоко. Весь город собрался у площади и наблюдал за прибывшими высокими гостями. Детишки зачарованно пялились на них, торговцы покинули свои лавки и вышли на улицу узнать, что там происходит, а несколько юношей, никак не старше по возрасту прибывших туристов, стояли, размышляя о том, кто эти неведомые герои, запоминая их жесты, наряды и прически.
Принесли угощение, на которое Ибрагим и его товарищи тотчас с жадностью набросились. Тогда самый храбрый из горожан вышел вперед и обратился к ним:
– Прошу вас, милостивые государи, скажите нам, кто вы такие.
Придворные не знали, что отвечать. Как поступить: сказать правду или промолчать? Заговорил сам Ибрагим:
– Мы прибыли издалека и весьма благодарны вам за гостеприимство.
Какой чудесный ответ! Местные жители испытали приступ гражданской гордости, а спутники принца в который раз подумали про себя: «Благодаря нашему великолепному принцу я стал тем, кто я есть». По мере того как женщины приносили все новые блюда, солнечные лучи становились мягче и золотистей, словно олицетворяя гармонию, установившуюся между двумя группами людей, так мало имевшими общего между собой.
Трапеза наконец закончилась. Молодые люди вытерли руки и рты платками, оставили на столе кипы долларов и отправились по узким улочкам осматривать город. За ними следовала толпа взволнованных горожан.
Благородные гости увидели маленькие домики, где играли дети, а женщины занимались уборкой прилавков магазинов, заваленных фруктами и овощами, мастерских сапожников и столяров, мясных рядов. В самом конце аллеи находилось небольшое помещение, у входа в которое висели халаты и платья: лавка портного.
– Посмотрим, что может предложить нам хозяин, – сказал Ибрагим.
Они позвонили в колокольчик, и дверь отворилась в темное помещение, увешанное всякой одеждой. Сам портной бросился навстречу гостям.
– Входите, входите, господа! Места здесь достаточно! Прошу вас! – Он поспешно убирал с дороги вещи. – Чем могу служить?
– Как тебя зовут, портной? – спросил его принц.
– Мустафа, к вашим услугам, господин.
– Ты живешь здесь один?
– Да.
– И что ты умеешь делать?
– Я умею делать все, что можно носить. Здесь живут бедные люди, так что в основном я шью простую одежду. Хлопковые платья для женщин и рубашки для мужчин. Но я вижу, вы важные гости, поэтому покажу вам нечто особенное.
С этими словами он прошел в заднюю часть лавки и взял большой тюк, завернутый в коричневую плотную бумагу. Молодые люди обступили портного, а тот почтительно положил сверток на скамью и стал развязывать веревки. Когда же он полностью развернул его, там оказался роскошный шелковый халат, сверкающий даже при скудном освещении. Сшитый в традиционном стиле, он был украшен замысловатым узором, утонченно драпирован и снабжен разрезами на рукавах и полах, чтобы показать изысканную парчу подкладки. Паутина швов, покрывавшая весь халат, придавала ему идеальную форму и в то же время оставалась совершенно незаметной, а все части соединялись вместе без единого обрыва в узоре.
Путешественники замерли, пораженные великолепием произведения искусства.
– Замечательная работа, портной. В нашей стране слишком мало людей, которые уважают старые традиции, – сказал принц.
– Благодарю тебя, господин. Это труд всей моей жизни. Я годами копил деньги, чтобы осуществить свою мечту.
Ибрагим потрогал материал сверкающего халата.
– Портной, я хочу, чтобы ты сшил мне еще более прекрасный халат.
Спутники принца были изумлены. Он не шутит? Нет, они никогда не видели его таким серьезным. Более всех удивился портной.
– Ты оказываешь мне большую честь, господин. Только позволь сначала спросить – и не пойми меня превратно, – кто ты такой и сможешь ли ты позволить себе то, о чем просишь? Материал доставляется сюда из далеких стран и сейчас стал большой редкостью. Мне потребуется совершить путешествие, чтобы встретиться с купцами, которые разошлют заказы в разные концы мира. Это займет полгола и…
– Не беспокойся. Я – Ибрагим, старший сын короля Сайда; я позабочусь о том, чтобы с лихвой покрыть твои расходы. Расшей халат королевскими символами – оленем и полумесяцем. Доставишь заказ во дворец, когда он будет готов.
Портной был тронут.
– Ваше высочество, я сделаю, как вы велите. Будете довольны. Я сошью вам такой великолепный халат, какого вы никогда не видели, и сам принесу его во дворец.
– Благодарю тебя, портной. Надеюсь, тебе можно доверять.
С этими словами посетители покинули лавку.
Несколько недель портной не смыкал глаз, занимаясь необходимыми приготовлениями для работы над новым халатом. Прежде всего, ему пришлось взять ссуду в банке, чтобы купить очень дорогую ткань. К счастью, новость о чудесном заказе быстро облетела город, и скромный портной мгновенно прославился. В течение нескольких дней ему удалось найти необходимую сумму и помощника для трудной кропотливой работы. Он немедля отправился в путешествие по близлежащим городам в поисках самого лучшего материала и, не найдя ничего подходящего, послал купцов в дальние страны. Будучи по натуре бережливым и нелюдимым человеком, портной вдруг превратился в храброго и экстравагантного исполнителя фантастического проекта. Он покупал книги по старинному мастерству, чтобы понять тончайшие нюансы традиционного стиля. Тихая аллея, ведущая к его лавке, теперь наполнилась фургонами и машинами купцов, привозящими образцы тканей и другие необходимые материалы. Полки внутри помещения были убраны, чтобы дать место все растущим грудам роскошного шелка и парчи.
Портной долго изучал древний королевский герб, пока наконец в его воображении не возник замечательный замысел. Ему представилось звездное небо над величественным городом, находящимся как бы в некотором отдалении, а на переднем плане среди деревьев в шелковистом свете полумесяца пасется на поляне одинокий серебристый олень.
Портной целыми днями не покидал рабочей скамьи – кроил и резал, прокалывал и шил. Для кропотливой работы в ночное время в лавке установили новые лампы, и на удивление тончайшие полоски шелка с необыкновенной быстротой собирались в халат такой красоты, какой не видывали с древних времен.
Через четыре месяца труд был закончен. К халату также прилагались шаровары, рубашка и подходящие по узору туфли. Портной нанял небольшой фургон, погрузил в него свой ценный груз и отправился в столицу.

Небо светилось утренней зарей, когда портной подъехал к королевскому дворцу. На оживленных улицах с шумом устанавливали длинные столы для торговли. Караван фургоном развозил по рядам различные товары: сверкающие изделия из металла, цветные ткани, звенящие будильники, всякие заманчивые сувениры для туристов. Повсюду суетились люди. Мужчины курили и болтали на обочине дороги, прикидывая, удачным ли окажется день. Крестьянки искали себе местечко на земле, чтобы разложить напоказ тканые покрывала и плетеные корзины, а мальчишки размахивали газетами с утренними новостями.
Проезжая по незнакомым улицам, портной испытывал необыкновенный подъем при виде деловито снующего кругом люда. «Каких чудесных результатов можно достигнуть в столице! – размышлял он про себя. – Повсюду тут возвышаются величественные здания, скрывающие в себе неслыханные устремления человеческого духа. Здесь все продается и покупается. Сюда стремятся люди со всех концов света. И у каждого своя, особая судьба. Даже бедняки сознают себя актерами, выступающими на большой сцене: они заглядывают далеко в будущее и имеют цель в жизни. Какую прекрасную одежду мог бы я сшить, живя здесь!»
Дорога, ведущая к дворцу, поражала чистотой и великолепием. Стройные ряды деревьев и фонтаны соединялись в отдалении у дворца с куполообразной крышей, которая переливалась и как бы дрожала в жарких лучах утреннего солнца. Портной с изумлением смотрел на солидные автомобили с дипломатическими номерами, удивлялся огромному количеству людей, работающих лишь для того, чтобы содержать улицу в чистоте и порядке. Наконец он подъехал к дворцу.
Два стражника у входа велели ему остановиться. Они были одеты в плотно облегающую тело форму, сшитую из неизвестного портному материала, и демонстрировали удивительно разнообразный арсенал оружия и приборов для связи.
– С какой целью ты направляешься во дворец?
Портной объяснил свои намерения.
– Есть ли у тебя бумажное свидетельство о заказе на товар, полученное от двора?
– Нет. – Портной колебался. – Видите ли, все случилось несколько необычно…
– Любой товар, доставляемый во дворец, должен иметь подписанный ордер на покупку от соответствующего департамента. Иди прочь и обзаведись необходимыми документами.
Портной рассказал им свою историю, пытаясь объяснить суть случившегося.
– Прошу вас, сообщите обо мне принцу Ибрагиму. Он ждет меня. Я портной Мустафа. Он заказал мне шелковый халат.
– Уходи отсюда немедленно и прекрати заниматься торговлей у ворот королевского дворца.
– Пожалуйста, доложите обо мне принцу. Он вспомнит меня…
Однако стражники не хотели его слушать. Портному пришлось вернуться в свой фургон и уехать.

Он жил в фургончике и каждый день приходил ко дворцу. Стражники оставались непреклонны; портной всматривался в окна, ловя в них признаки присутствия принца, и встречал каждый прибывающий к воротам автомобиль в надежде, что там окажутся люди, приходившие в тот день в его лавку. Он думал о том, как послать записку во дворец. И все безрезультатно.
Что же ему делать? Он задолжал столько денег, сколько не видел за нею свою жизнь, и лишь принц мог купить такой экстравагантный халат. Оставалось ждать, чтобы кто‑нибудь подтвердил его рассказ.
С каждым днем портной ел все меньше, пытаясь сохранить последние жалкие монеты, перестал умываться и следить за собой. Днями он сидел, сверля прохожих глазами, ставшими пустыми от длительного ожидания. Ночью портному снились кошмары, в которых принц с шайкой смеющихся аристократов приходили к нему, погруженному в глубокий сон.
Он более не мог позволить себе нанимать фургончик. Пришлось ехать в пустыню и прятать халат, аккуратно завернутый в бумагу и помешенный в старый сундук, в определенном месте вблизи деревьев.
Портной не отлучался от дворцовых ворот. Все стражники знали его и терпели присутствие этого заблуждающегося, но безвредного чудака. Прохожие бросали ему монеты и останавливались, чтобы выслушать историю о том, как однажды его посетил сам принц, который когда‑нибудь явится к нему вновь. Он покорно сносил все унижения, связанные с жизнью, проходящей на виду у праздных гуляк и государственных чиновников.
Ночью, когда улицы пустели, портной бродил по городскому лабиринту. Укутавшись в одеяло, подходил к освещенным витринам магазинов и разглядывал манекенов, стоявших словно привидения, наряженные в модную одежду. Все казалось ему огромной сценической площадкой, покинутой актерами, где в жуткой тишине валяются разбросанные пыльные костюмы и декорации. В его голове всплывали воспоминания о поисках спасителя, однако они казались сюжетом пьесы, которой зрители уже давно перестали аплодировать.
Прошли годы. Портной потерял счет времени.
Однажды поздним вечером, проходя мимо ресторана, где во флуоресцентном сиянии, окруженном тучами мух, сидели водители такси и другие труженики ночи, он обратил внимание на не совсем обычных посетителей. Несколько мужчин ужинали в компании очаровательных женщин, одетых в дорогие одежды, редкие для этой части города. И вдруг портной понял, что один из них не кто иной, как принц Ибрагим. Потрясение вмиг вывело портного из полусонного состояния, в котором он находился все эти годы.
– Ваше высочество! – воскликнул портной, врываясь в ресторан и падая ниц.
Все с удивлением взирали на оборванного незнакомца, а охранники немедленно схватили его, чтобы выбросить за двери.
Однако принц остановил их и со смехом обратился к друзьям:
– Давайте посмотрим чего хочет этот человек.
Все умолкли и уставились на портного, стоящего в центре зала в свете ярких огней.
– Ваше высочество, много лет назад вы посетили мою портняжную лавку в небольшом городке, находящемся далеко отсюда, и заказали шелковый халат с королевскими эмблемами в виде оленя и полумесяца. Четыре месяца я шил для вас изысканную одежду, однако, когда пришел к дворцу, никто не поверил в мой рассказ, и мне не позволили доставить вам товар. Я отправлял письма и круглые сутки напролет ждал вашего появления. Все напрасно. С тех пор я много лет жил на улице и ждал того дня, когда удастся вновь найти вас. Теперь я взываю к вам: проявите милость и помогите мне.
Все смотрели на Ибрагима.
– Это правда? – спросил один из друзей принца. Принц гневно взглянул на портного и ничего не сказал.
Заговорил другой его приятель:
– Я был с тобой в тот день, принц. Разве ты не помнишь?
Принц не удостоил его взглядом. Наконец он промолвил:
– Конечно, я все помню.
Он продолжал разглядывать жалкую фигуру, застывшую в центре зала.
– Но это не тот человек, а самозванец. Портной, которого я сидел тогда, так и не принес мне заказ. Уведите обманщика!
И телохранители выбросили портного на улицу.
Однако товарищ принца по имени Сулейман пожалел беднягу. В то время как вся компания предавалась веселью и уже чувствовала себя единым целым, он потихоньку покинул ресторан и догнал несчастного портного.
– Господин, подождите!
Портной обернулся, и Сулейман подбежал к нему.
– Позвольте представиться. Меня зовут Сулейман, и я находился вместе с принцем, когда он посетил пашу лавку несколько лет назад. Поэтому я чувствую себя отчасти виновным в том, что вы попали в такую ситуацию. Расскажите мне вашу историю.
Так они стояли на темной улице, и портной начал рассказывать о своих злоключениях.
Рассказ крайне растрогал Сулеймана. На ночном небе над ними сверкали звезды, словно блестки на платье.
– Послушай, Мустафа, я бы сам хотел купить у тебя халат. Понимаю, это изысканное изделие, но мне грустно видеть твои страдания. Возьми мою машину, привези халат в мой дом, и я сполна заплачу тебе за него.

В великолепном черном «мерседесе» покатил портной по гладкому бетонированному шоссе. По мере того как они приближались к пустыне, полос движения на дороге становилось все меньше – сначала шесть, потом четыре и, наконец, лишь две. Он смотрел на скромные машины национальной автомобильной компании, мчащиеся мимо, и, борясь с дремотой, вызванной страшной жарой и завораживающим своим однообразием пейзажем, пытался узнать одинокую группу деревьев, вблизи которых закопал свой сундук.
Когда наконец «мерседес» остановился возле нужного места, портной, к своему удивлению, увидел толпящихся людей. Похоже, шли какие‑то строительные работы. Неподалеку стояли грязные джипы, бригада рабочих старательно измеряла местность шестами и вересками под палящими лучами полуденного солнца, а местные жители стоял и в оторочке и наблюдали. Замирая от страха, портной приблизился к толпе зевак, чтобы узнать суть происходящего.
– Так вы не знаете? Здесь сделано великое открытие! Прямо на этом месте бедный крестьянин нашел сундук с великолепным шелковым халатом. Он отвез его в город, где эксперт‑антиквар определил находку как королевский церемониальный наряд восемнадцатого века. Французский музей заплатил ему семь миллионов долларов!… Теперь тут ищут другие сокровища!
Что мог сказать бедный портной? Кто из людей, ищущих здесь древний клад, поверит, в его неправдоподобную историю? Ему оставалось только залезть опять в «мерседес» и возвращаться обратно.
В конце концов автомобиль прибыл на хорошо знакомую тенистую улицу, обрамленную железными решетками и бетонными столбами, и подкатил к высокой двери жилища Сулеймана. Жена благодетеля тепло приветствовала портного, усадила его на мягкие подушки и велела подать мятный чай и сладости. Вскоре появился сам Сулейман.
– Ты вернулся с пустыми руками, портной! Как это понимать?
Портной рассказал ему о случившемся. Сулейман с некоторой долей недоверия посмотрел на него.
– Как же мне узнать, был ли там на самом деле халат?
Портной не мог ответить на вопрос.
Все трос сидели в напряженной тишине, прерываемой лишь время от времени стуком чашки о блюдце. Наконец портной встал, собираясь покинуть дом. Сулейман отвел его в сторону.
– Дорогой друг, ты производишь впечатление честного человека, однако в данных обстоятельствах я просто не знаю, как тебе помочь. Вот возьми немного денег на еду и ночлег. Надеюсь, судьба будет благосклонна к тебе.

Раз в год в стране проходил праздник, чье название в грубом переводе звучит как День обновления. Согласно древней традиции, в этот день все граждане веселились и мирились друг с другом. Детям дарили подарки, из тюрем отпускали заключенных, устраивались общественные гуляния. Королевские дворцы тогда открывали для посещения простым людям, которые наслаждались угощениями и музыкой в садах. Царила всеобщая радость: незнакомые люди здоровались на улицах, на каждой крыше весело развевались флаги, а небо полнилось воздушными змеями. В последнее время иностранные корпорации, желая показать свою преданность стране, стали весьма экстравагантным способом поддерживать этот праздник. В общественных местах бесплатно наливали «пепси‑колу», дельцы из концерна «Форд» выбирали достойную бедную семью и дарили ей последнюю модель одноименного автомобиля, «Сити‑банк» удивил призами в виде наличных денег, раздаваемых посетителям наобум с утра до вечера. А в полдень король должен был выслушать жалобы тех, с кем обошлись несправедливо.
Портной ранним утром пришел к дворцу, однако там уже выстроилась длинная очередь из обиженных граждан. По мере их прибытия учтивый служащий записывал суть обращений. Затем просителей одного за другим вызывал судебный пристав. Наконец подошла очередь портного.
В дальнем конце отделанного мрамором зала на троне под шелковым балдахином, украшенным драгоценными камнями, восседал сам король. По обе стороны от него сидели мудрецы. Слева от короля находился принц Ибрагим. Голубой в тонкую полоску костюм очень шел его смуглому лицу, на котором резко очерченная бородка походила на тень крылышек бабочки.
– Подойди ближе, портной, – приказал король. – Расскажи нам о своем деле.
Портной шагал к трону в новых туфлях, специально купленных по такому случаю, под пристальными взглядами ученых мужей. Некоторое время он стоял, собираясь с мыслями, а затем начал уже в который раз рассказывать свою историю.
Слушая портного, король все больше мрачнел.
Саид считал непритязательную добродетель деревенских жителей самой лучшей гарантией будущего процветания и высокого морального уровня всей страны. Поэтому возможность того, что родной сын мог растоптать бедного портного, удручала его. Отсутствие твердости характера и силы духа у принца постоянно беспокоили короля, а рассказ портного, к несчастью, выглядел весьма правдоподобным. С другой стороны, он каждый день получал множество донесений о царящей в стране несправедливости, однако большинство сведений при тщательной проверке оказывались лживыми.
Когда портной замолк, король произнес следующие слова:
– Твои слова нелегко проверить, портной. Что скажет мой сын?
– Как известно моему господину и отцу, я проявляю большую симпатию к нуждающимся людям нашей страны. Но эта история совершенно нелепа.
– Возможно ли, что ты забыл о событиях, рассказанных здесь портным?
– Разумеется, нет!
Король Саид задумался.
– Портной, наше решение по делу будет зависеть от твоей моральной выдержки. Мы не можем проверить случившееся давным‑давно, то есть судьбу халата, который ты якобы сшил, или твою финансовую ситуацию. Поэтому я намерен просить тебя, согласно нашим традициям, продемонстрировать свои моральные качества, рассказав нам историю.
Мертвая тишина воцарилась в тронном зале. Все выжидающе глядели на портного.
– Ваше высочество, я уже некоторое время живу в столице. Недавно я встретил моего коллегу портного, который рассказал мне следующую притчу.
Однажды в его лавку зашел богатый господин, собиравшийся жениться, Он заказал роскошный набор свадебной одежды. Портной чувствовал себя весьма польщенным и на радостях решил отпраздновать событие в кругу семьи.
Так случилось, что у жениха имелась любовница, замужняя горожанка. Каждый раз, когда она приходила к нему, он клялся себе, что это её последний визит. Однако этот человек никак не мог решиться обсудить с ней вопрос относительно разрыва отношений до того, как они начинали заниматься любовью.
Ничего не ведая об этом, портной стал заказывать прекраснейшую материю для свадебных нарядов. Но как только он приступал к работе над одеждой, материал вдруг испарялся. Он вновь и вновь размечал мелом ткань, и опять повторялось то же самое, пока наконец весь ценный товар не исчез разом.
Придя за одеждой, жених впал в ярость, обнаружив, что заказ не готов, и потребовал объяснений.
– Я думаю, вы сами должны объяснить мне суть происходящего, – отвечал портной. – Так как свадебный наряд не желает шиться, я должен предположить, что вы еще не готовы надеть его. Скажите мне, какого цвета глаза у вашей невесты.
Жених крепко задумался, однако образ любовницы решительно заслонил лицо его нареченной, так что он не смог ответить на такой простой вопрос.
– В следующий раз, когда вы придете ко мне за одеждой, – сказал портной, – убедитесь в том, что готовы носить ее.
Покинув портного, молодой человек отложил свадьбу и уехал из города.
Притча на какое‑то время повисла в воздухе, затем улетучилась.
– Что скажут о рассказе портного ученые мужи? – спросил король.
– Господин, это отличная история, сложенная в соответствии с традициями и обладающая всеми тринадцатью уровнями значений, восхваляемыми в наших величайших письменных произведениях.
– Что скажет наш сын?
– Нет сомнений в том, что этот человек преуспел в деле сочинения фантастических историй, – отвечал принц.
Король был удручен.
– Я и сам чувствую, что портной показал себя честным и правдивым человеком. Такой человек никогда не станет достигать своих целей, прибегая ко лжи. Портной, я вижу, что произошел ряд досадных ошибок, в ходе которых ты сильно пострадал. Скажи, чего ты хочешь от нас.
– Господин, я пал так низко, что могу просить лишь деньги.
– Твоя просьба будет исполнена. Мы выплатим все твои долги. Мой казначей Салим скажет, какие бумаги ты должен представить, и поможет заполнить все необходимые документы. Мы искренне сожалеем о тех трудностях, с которыми тебе пришлось столкнуться. Возвращайся в свою деревню и занимайся привычным делом.
Мустафа жаждал покинуть город, улицы которого хранили множество неприятных воспоминаний. Тем не менее он не вернулся в деревню. Она казалась ему слишком маленькой, чтобы вместить мысли, роящиеся в его голове.
Он поселился в отдаленном городке на побережье моря, где стал зарабатывать на жизнь шитьем одежды и морской формы. Вечерами после работы он сидит на берегу, смотрит вдоль и рассказывает истории мачтам кораблей, которые скользят по водной глади на горизонте.

Лица едва различимы в полутьме зала. Лампы высоко под потолком, да и не все из них светят. Нельзя с полной уверенностью сказать, о чем думают люди. Возможно, эта странная игра подходит далеко не для всех. Некоторые предпочли уснуть или притворяются спящими. Возможно, какой‑то нелюдимый одиночка незаметно покинул группу, отправился в отдаленный зал для пассажиров и с непонятным интересом стал рассматривать висящие на стене предупреждения о соблюдении санитарных норм, брошюры с требованиями, касающимися виз, норм провоза алкоголя и табачных изделий, списков вещей, которые нельзя держать в ручном багаже… Да и понятно! Каждый еще озабочен своими личными проблемами, мысли о которых порой мелькают в их опустошенных взглядах.
– Следующий! – командным голосом сказала женщина, высокая и широкая в кости.
Женщина сидит в несколько развязной позе, обхватив руками затылок и широко расставив локти. Она из тех людей, которые любят путешествовать в группах и легко сходятся с новыми знакомыми. В ней чувствовалась некая легкость: она уже давно сняла туфли на высоких каблуках. Все улыбались, однако женщина не собиралась сдаваться.
– Кто будет следующим?

Редактор памяти
Вторая история

Жил некогда в Лондоне богатый биржевой маклер, и было у него три сына. Еще когда они были детьми, стало ясно, что первые два мальчика – способные и трудолюбивые ребята, а младший, Томас, вечно витает в облаках.
Больше всего он любил рыться в книгах по истории и читать о событиях, происходивших в былые времена. Его волновала борьба династии Романовых с социалистами, он пристально вглядывался в черно‑белые фотографии подстрекателя Ленина и страдающего гемофилией царевича Алексея, пытаясь за поблекшими снимками чужестранцев разглядеть судьбы людей. Он с упоением читал о местах, ставших ныне модными летними курортами, где всего несколько десятков лет назад убивали миллионы людей. Мальчика поражал тот факт, что смерть в столь короткий срок стала экзотикой. Он никак не мог привыкнуть к мысли о том, что в те времена, когда мир был так молод, люди тоже старели; он не совсем понимал, как течет время.
Однажды Томас сидел на своем привычном месте в читальном зале библиотеки, находящейся рядом с высокой черной дверью городского дома его отца, построенного в георгианском стиле и стоящего в ряду точно таких же зданий на площади Кэнонбери. Он читал о медленном загнивании Оттоманской империи, об интригах, которые плели Берлин, Лондон и Санкт‑Петербург, дабы поделить территорию, некогда принадлежавшую Турции, и о румынских и болгарских революционерах, изучавших в Париже поэзию и взрывчатые вещества. В библиотеке стояла мертвая тишина, нарушаемая порой лишь шелестом страниц да легким стуком тележки библиотекаря, который переставлял книги на полках. Томас размышлял о Фракии и Фессалии.
Пожилая женщина вошла в зал и села рядом с ним. Потом сна слегка нагнулась и начала раскладывать свои вещи: повесила на спинку стула плащ, положила на стол сумочку, зонт в нейлоновом чехле, коробку с завтраком, а рядом поставила трость. Ритуал носил неторопливый и настолько хорошо продуманный характер, что привлек внимание Томаса, который пожалел о том, что она расположилась рядом.
Ему хотелось сосредоточиться на сенсационных восстаниях и зверских расправах, однако женщина сняла фольгу с сандвича, и запах яйца отогнал мысли Томаса от прошлого. «Есть запрещается» – гласил большой яркий плакат с зеленым логотипом района Айлингтона. Томас с надеждой осмотрелся по сторонам, пытаясь найти человека, который напомнил бы женщине о правилах поведения в читальном зале, но все вдруг куда‑то исчезли. Старуха начала шумно жевать хлеб беззубыми деснами, и тогда Томас окинул её угрожающим, по его мнению, взглядом. В этот миг юноша понял, что женщина слепая.
– Вижу, – заговорила она, словно читая его мысли, – вам не нравится мое присутствие. – Говорила женщина громко, пренебрегая тишиной, парящей в зале. Томасу стало стыдно. Она такая маленькая и хрупкая.
– Дело не в этом. Я просто хотел…
– Вам кажется, что я не должна есть бутерброды с яйцом в библиотеке. К счастью, тут нет никого, кто мог бы схватить меня! – Она заговорщицки улыбнулась. – В любом случае слепая вряд ли уронит майонез на книгу, не правда ли? – её глаза походили на мрамор. – Вы читаете книги о прошлом, – продолжала женщина. – Фиксируете в уме даты и имена, сопоставляете все известные вам мелочи о каком‑то месте или историческом периоде. Пытаетесь вспомнить о событиях, происходивших много лет назад. А вот можете ли вы запомнить то, что случится в будущем? Кажется, она ждала его ответа.
– Разумеется, нет, – рискнул предположить Томас. – Мы по определению помним лишь прошлое.
– Почему же? Разве запомнить не означает запечатлеть в сознании какие‑то события, происходящие в другом времени? Прошлом или будущем?
– Но никто не может сделать настоящим то, что еще не случилось.
– Откуда вы знаете, что грядущее не имело место быть?
– Так определяется будущее! – В голосе Томаса звучало разочарование. – Прошлое уже произошло. Оно записано в памяти. Мы все помним события вчерашнего дня. Будущего пока нет. Оно нигде не зарегистрировано, и нам не дано его знать.
– Не тавтология ли все это? Память воспроизводит прошлое, которое является тем, что можно вспомнить. Я же обладаю уникальной способностью помнить то, что еще не случилось. А разница между прошлым и будущим не так существенна, как вам кажется.
Томас с удивлением уставился на нее. Старуха, безусловно, не в своем уме.
– Легко разглядеть и понять настоящее, ибо именно здесь память теряет свою силу. Воспоминания толпой выкатываются из прошлого и замирают в текущем моменте. Настоящее – защитная каменная преграда в конце тоннеля, который вы пробиваете, чтобы устремиться в будущее.
Читальный зал по‑прежнему оставался пуст, поэтому они могли говорить во весь голос.
– Я же, напротив, родилась, обладая памятью, как женщина рождается с яйцеклеткой. Я часто забываю о местонахождении настоящего, ибо для меня в отличие от вас оно не является путем в будущее. Мое будущее уже со мной.
– Тогда скажите, что произойдет со мной, когда я покину библиотеку?
– Вы совершаете весьма распространенную ошибку. Я ведь не сказала, что знаю все, что может случиться. Я лишь утверждаю, что обладаю всеми моими воспоминаниями. Они возникли так быстро! Я прожила почти все из них, и сейчас на дне мешка осталось лишь несколько крошек. И все же я владею несколькими воспоминаниями о вас.

Вы проведете жизнь в царстве прошлого, 
Вам не удастся идти в ногу со временем, 
Однако вы станете столь богатым, что затмите своего отца, 
Будете обладать горами драгоценностей, 
Добытых в таинственных шахтах! 

Томас глубоко задумался над этими словами.
– Что все это значит? Не могли бы вы объяснить мне суть ваших слов?
Старуха слабо ухмыльнулась.
– Я не могу сообщить ничего больше. Разве вам мало уже сказанного? Неужели мои слова не вдохновляют вас?
Она закрыла коробку с завтраком.
– Ладно, мне пора. – Женщина уложила свои веши в сумку и стала медленно, неуверенно подниматься на ноги. – О, я только что вспомнила то, что случится с вами сегодня вечером. Теперь я соображаю не так хорошо, как раньше. В голове сплошной туман. Вам предстоит встреча со Смертью. Не волнуйтесь – вы не умрете. – Она почти нежно улыбнулась ему и удалилась.
Томас так и не смог вернуться к чтению. Он долго сидел, повторяя про себя слова старухи и раздумывая о своем будущем. Затем, погруженный в мечты, покинул библиотеку и направился домой. Пребывая в задумчивости, он перепутал кнопку звонка. В двери показалась фигура в плаще с капюшоном. Черные полы колыхались у колен. Вместо лица виднелось лишь темное пятно. В руках она держала пластмассовую косу. Томас вспомнил, что сейчас Хэллоуин.

Вскоре отца Томаса повысили в должности. Он работал на небольшую процветающую фирму в Сити, занимающуюся инвестированием и сделавшую себе имя в сфере финансового обслуживания частных клиентов. Отец Томаса начал работать в компании двенадцать лет назад, перейдя туда из корпорации «Голдман Сакс», и с самого начала получал большую прибыль с клиентов, чем любой из его коллег. Высокий и привлекательный, обладающий тонким чувством юмора, он умел развлекать высокопоставленных богатых господ, пользующихся услугами фирмы. И вот теперь совет директоров просил его занять место уходящего на пенсию директора по менеджменту. Отец Томаса, не колеблясь ни минуты, принял предложение.
Чтобы отмстить знаменательное событие, отец Томаса повел всю семью на ужин в ресторан «Оксо Тауэр». Из Айлингтона они выехали на машине и по дороге в центр пересекли мост Блэкфрайарз, с которого освещенный прожекторами собор Святого Павла походил на великолепную копию самого себя.
Ресторан являл собой плавучий кокон из кожи и нержавеющей стали, залитый нежным светом. Сидя за столиком, Томасу показалось, что отец выглядит более респектабельно, чем когда‑либо ранее. Мать надела новое платье с блестками и вела беседу о разнице сновидений у древних и современных людей, находясь под впечатлением от только что прочитанной книги об австралийских аборигенах. Подали шампанское. Зазвенели бокалы.
– Выпьем за нового босса, – провозгласил тост отец Томаса.
– Я так горжусь тобой, дорогой, – воскликнула жена, целуя мужа в щеку.
– Скажу вам, ребята, что инвестирование – бизнес серьезный. Здесь требуются огромная дисциплинированность и исключительные деловые качества. Большинство бизнесменов просто проявляют некоторый интерес к происходящему, стараясь извлечь какую‑то прибыль. Однако, занимаясь инвестированием, вы должны очень скептически относиться к настоящему, понимая, что абсолютно все меняется и в будущем может быть разыгран любой сценарий. Вы существуете совсем на другом уровне, зарабатывая себе на жизнь тем, что обеспечиваете достаток другим людям. Более того, их будущее материализуется посредством вкладов в него. Нет ни одной сферы знаний, которая не имела бы отношения к нашей работе. Вода, игрушки, оружие или вновь открытые гены – все является областью наших интересов.
Жена с любовью смотрела на него из‑под густо накрашенных ресниц. Принесли закуски, которые показались братьям не соответствующими дорогим тарелкам.
– Так скажите мне, мальчики… а теперь вы уже почти мужчины, чем вы собираетесь заниматься в жизни? К чему стремитесь?
Первым заговорил старший сын:
– Отец, в последнее время я много думаю о своей будущей профессии. Полагаю, что после окончания Лондонской экономической школы мне стоит поработать пару лет в крупной консалтинговой фирме. Таким образом, у меня сложится представление о различных видах индустрии. Затем я хотел бы поработать в США. Вот тогда я уже точно буду знать, в каком направлении нужно двигаться. Однако более всего я хотел бы вести свое собственное дело, пусть у меня сейчас и нет никакого опыта в этом плане.
– Мне нравятся твои слова, сын. Только не слишком программируй свою жизнь. Иногда лучшие возможности подворачиваются в самое неподходящее время. Если ты все распланируешь на ближайшие двадцать лет, то можешь не дождаться результатов. Следующий!
Заговорил второй сын:
– Отец, я хотел бы работать в крупном банке. Индустрия денег никогда не выйдет из моды. Не вижу смысла трудиться в малом бизнесе, обеспечивая себе лишь прожиточный уровень. Я считаю, что уважающий себя человек должен чертовски упорно вкалывать, заработать серьезные деньги и отойти от дел в возрасте сорока лет.
– Ну, мне сорок девять, а я все еще не на пенсии! Помни, одного желания зарабатывать деньги недостаточно; нужно уметь их добывать. Хотя полагаю, что у тебя все получится. Итак, послушаем теперь самого младшего. Что скажешь, Том?
Томас окинул взглядом своих родных. Его глаза блестели от выпитого шампанского.
– Я вас всех обставлю, – уверенно заявил он. – Вы покажетесь нищими по сравнению со мной.
Отец семейства перестал улыбаться.
– В самом деле, Томас? И как же ты этого добьешься?
– Увидите. Однажды я продемонстрирую вам горы драгоценностей – лично моих.
В голосе отца зазвучали неприятные нотки:
– Томас, я устал выслушивать твои глупые речи, видеть твою лень и безответственное поведение. Как ты смеешь говорить такие слова, ничего не смысля в жизни, особенно в такой особенный вечер!
Потом вступила мать:
– Мы с отцом постоянно мирились с твоими выходками, терпели твое оскорбительное высокомерие, твою рассеянность. Но сейчас, по‑моему, ты зашел слишком далеко. Понимаешь ли ты, кто твой отец? Он не какой‑нибудь обыватель, с которым можно разговаривать подобным образом. Наша семья больше не намерена потворствовать твоему образу мышления и безответственным действиям.
Братья Томаса опустили глаза. Мимо стола сновали официанты, привычно не обращая внимания на посетителей.
– Будущее не всегда является продолжением прошлого, согласно всем нам известным правилам, – сказал Томас. – Возьмите революции или падения империй. С каждым может случиться то, о чем вы даже не подозреваете. А вы не хотите потратить и минуты вашего драгоценного времени на то, чтобы приготовиться к неизбежному. Я сам не знаю, что должно случиться. Но что‑то непременно произойдет.
Последующее молчание аккумулировало гнев отца Томаса. Он заговорил, едва сдерживая себя, чтобы не взорваться:
– Томас, когда мы сегодня вернемся домой, возьми свои вещи и убирайся. Я не хочу, чтобы с нами жил какой‑то мутант. Мы не намерены терпеть оскорбления от неблагодарного человека, который мечтает об уничтожении родителей и братьев. Понял?
Томас задумчиво кивнул, удивленный и пораженный таким оборотом событий.
Отец встал из‑за стола, ушел куда‑то и отсутствовал около получаса. По дороге домой все молчали.

Все члены семьи легли спать в плохом настроении и с пустыми желудками. Мать Томаса шепнула ему, что они поговорят утром. Тем не менее Томас не хотел так долго ждать. Он тихонько лежал в своей кровати до тех пор, пока все не уснули, затем осторожно встал, собрал кое‑какую одежду при свете фонарика, бросил её в спортивную сумку и крадучись спустился вниз. Юноша прихватил с собой две антикварные серебряные рамки для картин, которые он некогда порекомендовал купить на день рождения матери в галерее на Лэдброук‑гроув, золотые карманные часы из гостиной и зеркальный фотоаппарат отца, лежащий уже с год в чехле без всякого употребления. Затем отключил сигнализацию, открыл тяжелую дубовую дверь парадного входа и вышел на улицу.
Луна светила так ярко, что казалось, будто внезапно наступило утро и солнечный свет залил необычно тихие улицы города. Окна домов, где людям не спалось, и проезжающие мимо джипы мигали друг другу красными огоньками. Томас бесцельно брел по городу до тех пор, пока не миновал богатый район, а затем вышел на улицы, уходящие за вокзал Кингс‑Кросс. Он купил пакет сладких чипсов в круглосуточном магазинчике и присел на табурет за узкий стол, глядя на свое отражение в окнах редких ночных автомобилей. Перед ним на стене висел выцветший плакат с изображением Стамбула. Небо над собором Святой Софии казалось неестественно бирюзовым, а машины на улицах выглядели очень старыми.
Выйдя из магазина, Томас некоторое время прогуливался возле вокзала. Стоял конец ноября, и утро наступило еще до того, как встало солнце. Вскоре начали прибывать толпы пассажиров с сезонными билетами для посадки на пригородные поезда. Приезжающие в Лондон люди садились в автобусы и такси. Наконец совсем рассвело, и открылись все магазины.
Томас направился в ломбард. Вынул фотографии из рамок и положил рамки на прилавок. Владелец лавки предложил ему за все 2000 фунтов. В последнюю минуту Томас решил не закладывать фотоаппарат и получил на руки 1750 фунтов.
После посещения ломбарда Томас принялся искать комнату по объявлениям в газете. Подобрал вариант и позвонил из телефона‑автомата подле близлежащего лома. Вскоре вышла женщина в домашних тапочках и проводила его наверх, в комнату с видом на вокзал. Он заплатил хозяйке шестьсот фунтов задатка, а также деньги за месячное проживание, и закрыл за ней дверь. Усевшись на кровать, юноша стал рассматривать фотографии. На одной из них была запечатлена свадьба родителей его матери, которые умерли еще до рождения Томаса. На другом портрете, сделанном в фотоателье, та же пара позировала с ребенком – матерью Томаса – в длинной белой рубашечке, которую надевают при крещении. Причем на втором снимке у мужчины появился на правой щеке длинный шрам, на который Томас никогда раньше не обращал внимания.
В течение нескольких дней Томас гулял по городу и фотографировал все подряд. Он пошел к сверкающей череде башен, стоявших в бывшем доке у восточной излучины Темзы, и сделал несколько довольно грустных снимков. Потом он снимал рождественские распродажи в Ковент‑Гарден. Сфотографировал Трафальгарскую площадь в четыре часа утра.
Однажды Томас позвонил матери. Она страшно волновалась за него и умоляла вернуться домой. Он обещал ей как‑нибудь заглянуть.
Когда молодой человек завтракал в дешевой закусочной в районе Хэкни, женщина, сидевшая за соседним столиком, спросила у него:
– Вы фотограф?
– Нет. Просто развлекаюсь.
– Что вы снимаете?
– Не знаю… – Томас уже несколько дней ни с кем не разговаривал и чувствовал себя как‑то неловко. – Пытаюсь жить исключительно в царстве прошлого. Фотографирую старые объекты. – Взглянув на собеседницу, чтобы увидеть, слушает ли она его, добавил; – Мне никак не удастся найти вчерашний день. Похоже, он куда‑то исчез. А порой, когда он вроде бы на месте, я просто его не вижу.
Она пристально посмотрела на юношу.
– Сколько тебе лет?
– Восемнадцать.
– Работа нужна?
– Вообще‑то да. У меня нет денег.
– Ты умеешь хранить тайны?
– Мне некому рассказывать секреты.
– Пошли со мной.
Женщина привела его к старому, пришедшему в упадок зданию с большой входной дверью, армированной стеклом, которая с жужжанием открылась после того, как женщина набрала код. В крохотной зловонной кабине лифта она нажала кнопку с цифрой «6». Они стояли очень близко друг к другу.
– Кстати, меня зовут Джо. – Женщина протянула ему руку. Он пожал ее.
– Я – Томас. Рад с сами познакомиться.
Лифт неожиданно остановился на четвертом этаже. Дверцы открылись, и перед Томасом возникли яркие китайские драконы и календари. Китайцы, мужчины и женщины, строчили на швейных машинках под веселую музыку радио. Дверцы вновь закрылись.
Они вышли на шестом этаже и оказались в вестибюле с металлическими стенами и толстой стальной дверью. Не имелось никаких указаний на то, что может быть за ней.
– Отвернись, пожалуйста, – попросила Джо. Томас повернулся лицом к лифту, а женщина набрала еще один код. Он услышал, как ключ поворачивается в замке.
– Ладно, пошли.
Томас последовал за ней внутрь помещения. Компьютерные огоньки какое‑то время мерцали в темноте. Джо дернула большую ручку на стене, и с глухим звуком, который эхом отозвался в отдалении, загорелся неравномерный ряд флуоресцентных ламп вдоль всего огромного пустого пространства. Пол был бетонный, забрызганный по краям свежими белилами, запах краски все еще висел в воздухе. Большие окна вдоль одной из стен совсем недавно были закрыты толстыми стальными решетками. Возле двери стояли три письменных стола с компьютерами и тумбочка с принтером и кофейником.
– Будешь кофе, Томас?
– Да, пожалуй.
Она налила две кружки.
– Мы открываем весьма необычный бизнес. Ты можешь помочь нам, и, надеюсь, тебе понравится. Твои знания здесь очень пригодятся, кроме того, я буду хорошо платить. Останешься доволен. Но, в свою очередь, ты должен приложить немалые усилия и задействовать воображение. Разумеется, все должно оставаться в тайне. Согласен?
Томас кивнул.
– Хорошо. Около двенадцати лет назад состоялся раунд секретных переговоров между разведывательными службами Великобритании и Америки. Пригласили группу военных экспертов, занимающихся долгосрочными прогнозами, психологов, социологов и бизнесменов, чтобы обсудить ту новую роль, которую эти службы станут играть в будущем, делая акцент на коммерческую деятельность. Чувствовалось, что такие организации, как ЦРУ, тратят огромные денежные суммы на новые технологии и персонал, и вклады могут принести немалый доход, а также обеспечить безопасность вовлеченных в эксперимент стран.
Во время обсуждений использовались обширные разведывательные данные, добытые ЦРУ, ФБР, МИ‑5, МИ‑б и рядом других полицейских и военных организаций, а также частными компаниями. Как известно, благодаря такой информации силы безопасности в какой‑то мере знают, кто чем занимается, и таким образом препятствуют распространению терроризма и антиобщественной деятельности. Один из психологов, однако, предложил использовать эти данные иным образом. Он отметил, что средние горизонты памяти – то есть количество времени, в течение которого человек четко помнит какие‑то события, – постепенно сокращаются: люди забывают прошлое все быстрее. Он предсказывал, что эти горизонты сократятся до нуля через двенадцать лет, которые уже прошли.
Не стану рассказывать о проделанной исследовательской работе и размышлениях о том, какое влияние окажет амнезия на отдельную личность, на общество и на экономику. Стало совершенно ясно: потеря памяти у людей приведет к возникновению тревожных состояний, которые придется лечить за немалые деньги. И тогда базы данных, включающие в себя разговоры, события, фотографии, письма и тому подобное, могут быть упакованы и проданы отдельным индивидуумам вместо их собственной утраченной памяти. Перед нами откроется огромный рынок с неисчерпаемыми возможностями. Он также станет выполнять полезную социальную функцию, помогая решению проблем, которые в противном случае потребовали бы затрат в сотни миллионов долларов на психиатрическое лечение и привели бы к миллионным потерям в рабочей силе.
Джо отпила из своей чашки.
– Понимаешь, о чем я говорю?
– Думаю, да.
– Мы начали работать небольшой группой и вели записи проделанной работы. Исследовали все имеющиеся в наличие системы и изобретали новые. Установили камеры практически повсюду. Разработали технологии, которые могли распознавать человеческий голос, лицо, почерк и все такое, чтобы максимально ограничить вмешательство людей в соединение памяти одного человека с памятью другого. Постепенно такие системы расширялись, вовлекая все большее количество сотрудников. В итоге около девяти лет назад мы достигли стопроцентного вовлечения в эксперимент населения США и Соединенного Королевства, после чего стали работать с партнерами из других стран и собирать там аналогичную информацию. Накопилась огромная база данных. Мы сможем обеспечить наших будущих клиентов лазерными дисками с фотографиями людей, садящихся на самолеты и летящих на отдых, записями телефонных разговоров с матерями, видеосюжетами игр с детьми в парке или занятиями дома за столом… В нашем распоряжении находится поистине феноменальный материал.
Теперь наш труд должен начать окупаться. У нас есть что продать. В данный момент мы работаем с одним агентством и в ближайшие месяцы планируем начать рекламную кампанию. Остается только прояснить кое‑какие исходные детали. Вот для такой работы я и пригласила тебя.
Видишь ли, когда начали работать над проектом, мы упустили один момент. Есть ведь и неприятные воспоминания. Мы, разумеется, не несем ответственности за продаваемую память, тем не менее хотели бы сократить до минимума риск нанести людям серьезные психологические травмы от неприятных болезненных воспоминаний, которые считались утерянными. Нет смысла продавать «плохую» память, зная, какое вредное влияние она окажет на трудовую деятельность человека и на его поведение дома, в семье. Необходимо нейтрализовать негативные последствия.
Придется хорошо потрудиться, и нам нужен именно такой человек, как ты, с необычным интересом к прошлому. Тебе предстоит, так сказать, вручную копаться в людской памяти и добывать образцы, о которых я только что говорила, то есть наиболее болезненные воспоминания. Мы будем анализировать их и устанавливать параметры, имеющие отношение к прошлому такого рода. Затем мы просто проведем исследование в нашей базе данных относительно воспоминаний, соответствующих этим параметрам, и сотрем их. Однако, чтобы добиться успеха, следует проделать огромную работу. Специалисты, занимающиеся статистикой, говорят, что для разработки совершенной системы потребуются образцы не менее двенадцати тысяч травматических воспоминаний.
Джо умолкла. Томас не промолвил ни слова. Идея казалась ему влекущей за собой такие серьезные последствия, что он просто не находил нужных слов.
– У тебя есть вопросы?
Он пытался выразить свои самые насущные сомнения.
– Если предположить, что все сказанное вами соответствует действительности – начиная с сужения памяти до огромных её запасов в базе данных, что само по себе невероятно, – то можно понять, почему люди будут обращаться к вам за утраченными воспоминаниями. В этом есть смысл. Однако разве не справедливо будет вернуть им утерянное? Почему вы считаете себя вправе редактировать чужую память? Ведь она, в конце концов, состоит как из плохого, так и из хорошего.
– Томас, мы не обещаем поставлять готовый товар. Мы просто предоставляем уникальный вид услуг, и нам решать, как оформлять его. Решено не продавать все воспоминания подряд, чтобы избежать риска и недовольства клиентов. Вот так. Еще есть вопросы?
Ему в голову приходили лишь банальные мысли.
– Как называется ваша фирма?
– Сейчас мы работаем под кодовым именем «Шахта памяти». Такое название, разумеется, будет заменено другим, когда рекламное агентство вплотную займется нашим имиджем.
Горы драгоценностей, добытых в таинственных шахтах, – вспомнил Томас слова старухи. Не об этом ли она вела речь? Может, её предсказание уже начинает сбываться?
– Так ты согласен на такую работу?
– Думаю, да. Согласен.

Томас приступил к работе уже наследующий день. Каждое утро он приезжал в офис, находящийся в районе Хэкни, где в полной тишине сидел вместе с Джо за компьютером в углу просторного помещения. Надев наушники, он прослушивал записи телефонных разговоров и просматривал видеосюжеты; в комнате царила гробовая тишина.
– Мы записали около ста тысяч воспоминаний, с которыми тебе предстоит работать. Их выбрали на основе ряда параметров – мимика, высокий уровень громкости, ненормативная лексика, – по таким признакам можно установить неприятные травматические воспоминания. Неплохо для начала. Здесь ты станешь искать все самое худшее: память о сильной боли или потрясении, о встречах с хулиганами или преступниками. Согласно логике здравого смысла, никто не захочет вспоминать такие события. Представь себя в роли цензора, просматривающего какой‑то фильм. Если он не пригоден для семейного просмотра, ты отвергаешь его.
Некоторые эпизоды не вызывали сомнений. Женщина видит, как её мужа переезжает машина, влетевшая на большой скорости на тротуар; она вдавливает беднягу в дверь музыкального магазина. Два парня приставляют мачете к горлу старика, залезают к нему в карманы и забирают часы. Четверо мужчин идут в дом нелегального иммигранта в Милуоки, штат Висконсин, с целью забрать долг, однако он не в состоянии заплатить, и они стреляют ему в колени. Полицейский сообщает матери по телефону о том, что её дочь, кассирша в супермаркете, жестоко изнасилована во время перерыва и чуть не умерла от потери крови.
Порой у Томаса не возникало стопроцентной уверенности о том, что воспоминания носят негативный характер. Он работал с сюжетом, в ходе которого мужчина в деловом костюме встречается с юной девушкой лет четырнадцати или пятнадцати ночью на автостоянке. Он, кажется, боится, но она притягивает его к себе, и они начинают целоваться, стоя у бетонного столба. Девушка страстно обнимает мужчину, а потом начинает расстегивать его брюки. Он пытается остановить ее, однако та еще крепче прижимается к нему. «Трахни меня», – шепчет девушка, поднимая юбку, под которой у нее ничего нет. Они жадно предаются любви.
Томас досмотрел эпизод до конца.
– Не знаю, как поступить с этим сюжетом, – обратился он к Джо, нарушая тишину зала.
Джо некоторое время не отрывалась от экрана своего компьютера, затем встала и подошла взглянуть на работу Томаса. Он вновь воспроизвел события на автостоянке и испытал некоторую неловкость, чувствуя её присутствие за своей спиной.
– Что тебя смущает? – спросила она. – Девочка совсем юная. Избавься от эпизода!
– Но я подумал… Вам не кажется, что для нее это воспоминание будет много значить? Похоже, она по‑настоящему любит мужчину.
– Томас, это преступление! Не втягивай нас в криминал. Сотри.
Томасу нравилось наблюдать за скрытой жизнью различных людей. В течение двух дней он следил за похождениями молодого аристократа по имени Уильям, который работал корреспондентом в газете «Таймс» и писал заметки о смерти выдающихся людей. Уильям проводил целые дни со стареющими баронами и дряхлыми лауреатами Нобелевской премии, расспрашивая их о прошлом и составляя описание угасающих жизней. Фирма «Шахта памяти» купила права на архив «Таймс», так что Томас мог прослушивать записи этих бесед. Он наблюдал затем, как молодой человек изящно попивает чай в компании стариков и старух, и слышал слабые голоса, рассказывающие о былом величии. Безупречные интерьеры домов этих людей и их воспоминания оказывали успокаивающее действие на молодого чело пека, который не очень ладил с современной жизнью. Он слушал телефонные разговоры Уильяма и читал его электронную почту, следил за его неудачным любовным романом. Томас изучал все документы, прослушивал все разговоры, отслеживал каждую связь и полностью погрузился в необъятность человеческого бытия.
Он работал допоздна и проводил вечера в размышлениях о воспоминаниях, которые изучал в течение дня. Его собственное прошлое сливалось с прошлым многочисленных клиентов; вскоре Томасу качали сниться тревожные сны. Он видел сон, будто ищет свою комнату и не может вспомнить, где она находится. У него нет ни ног, ни рук, и передвигается он только на животе. Он корчится на земле, не в состоянии поднять голову и посмотреть, куда движется. Вдруг до него доходит, что под ним стекло. Тонкое стекло, прогибающееся и потрескивающее при каждом движении и через которое видно лишь бесконечное ничто. Он покрывался холодным потом в страхе провалиться в темноту, воображая, как его тело стремительно летит вниз, словно кусок сырого мяса. И вдруг он видит перед собой зеленый брезент, покрывающий стекло. Теперь он вновь может стоять и ходить. Он входит в коридор с множеством одинаковых дверей. Какая же из них предназначена ему? Он пытается открывать двери наугад, однако все они заперты. Мрачные предчувствия одолевают его, доводя чуть ли не до сумасшествия. Очертания одной двери кажутся ему более знакомыми, чем другие. Томас поворачивает ручку и входит в комнату. На его кровати лежит какой‑то мужчина с забинтованной рукой. Тут Томас понимает, что ему снится сон этого человека, чьи воспоминания он сканировал в тот день. Строитель, который шел по крыше, покрытой брезентом, по незнанию наступил на застекленный люк, упал вниз с третьего этажа и потерял руку.

Однажды Томас задал Джо вопрос, который занимал его все последнее время.
– Мы тоже потеряем память?
Джо ела сандвич, сидя за своим столом. Взглянула на юношу и улыбнулась.
– Думаю, тебе это не грозит. Потому‑то я и выбрала тебя. Прошлое в твоем восприятии каким‑то особым образом становится осязаемым. Ты без всяких усилий со своей стороны постигаешь его. Я говорю не только лишь о датах и событиях. Похоже, воспоминания сами интуитивно ищут источник и навеки остаются с тобой.
– А как насчет тебя?
– Естественно, нас больше всего волновала возможная потеря памяти. Как мы осуществим проект, если будем все забывать? Поэтому мы занялись исследованием причин происходящего, чтобы понять, как приостановить процесс утраты памяти в нас самих. Суть заключается в том, что никто на самом деле не в состоянии понять, что же происходит. Некоторые специалисты утверждают, что причина таится в увеличении количества электронных запоминающих устройств, которые гораздо более эффективны, чем человеческая память. Именно эти устройства постепенно избавили людей от необходимости запоминать. Другие считают, что потребительское общество фиксируется только на будущем, переставая думать о прошлом. При этом приводятся такие разнообразные причины, как система образования, отмирание религии, диета и структурное устройство современной семьи. Теорий великое множество.
Однако ученые разработали для нас единую программу стиля жизни, с помощью которой мы, возможно, избежим самых серьезных последствий. Нам не разрешается смотреть телевизор и вменяется в обязанность посещать еженедельные совещания. Мы все должны вести дневники. Каждые три месяца необходимо докладывать, не происходит ли у нас снижение функции памяти. И так далее.
Странные видения промелькнули в голове Томаса вовремя рассказа Джо. Ему казалось, будто воспоминания людей всего мира загнаны в одно место и испытывают ужас словно животные, спасающиеся от лесного пожара. Им некуда бежать, они сбиваются в группы и горько плачут. Звуки рыданий достигают небес, которые не внемлют этой какофонии. А Земля полнится слезами, которые заливают все живое и превращают его в ничто.

Вскоре в офис зашел посетитель.
– Доброе утро, Джо. Как дела?
Мужчина был одет в строгую тройку и говорил словно диктор телевидения.
– Все хорошо, спасибо, Ларри. Познакомься с Томасом. Ларри управляет «Шахтой памяти» в США. Он наш босс. – Джо игриво улыбнулась, чего Томас никогда за ней ранее не замечал.
Пожимая юноше руку, Ларри будто проверял его на профпригодность.
– Рад познакомиться, Томас. Джо, нам надо поговорить.
Они отошли к окну и стали вполголоса беседовать. Томас отлично их слышал, однако притворялся, что занят работой.
– Как работает этот парень?
– Хорошо. Немного медленно.
– Послушай, Джо, теперь мы ждем только его. Все готово. Нам нужен лишь образец двенадцати тысяч воспоминаний степени «Д», чтобы мы смогли очистить всю базу данных и начать осуществление проекта. Сколько он уже успел. сделать?
– Думаю, около шестисот.
– Шестьсот!… Если он будет работать с такой скоростью, потребуется не менее двух лет. Давай найдем другого сотрудника.
– Нет, он нам нужен. Я считаю, что лучшего человека для такой работы не найти. Надо просто поговорить с ним о срочности задания и попросить работать быстрее.
– Ты уверена? У нас мало времени.
– Да. Я поговорю с ним.

Теперь у Томаса уже не оставалось времени на исследование жизней таких людей, как журналист, пишущий о похоронах, или рабочий‑строитель. Он как можно скорее просматривал воспоминания и допоздна задерживался в офисе, чтобы уложиться в назначенный срок. Перед ним вставали ужасные картины: смерть, предательство, несправедливость, несчастные случаи, изнасилования, безжалостные поступки, катастрофы, разочарование, ложь, война. Юноша наблюдал матерей, теряющих младенцев, самоубийства влюбленных, финансовый крах, детей, зверски избиваемых родителями, многочисленные бессмысленные и жестокие преступления. Каждую минуту он видел новый кошмар, проникающий в его сознание и внезапно открывающий потоки эмоций. Поздно вечером Томас покидал офис, наполненный сотнями удивительных воспоминаний, тревожащих его ум, безумно летающих внутри него, словно крылатые тараканы в кухонном шкафу. Он уже не мог отделаться от видений: они селились в нем и лопались, как перезревшие фрукты, отравляя ядом, текущим по плоти и попадающим в ткань тела. Томаса тошнило при одной мысли об этих воспоминаниях, он хотел бы очиститься от них. Однако выхода не просматривалось: воспоминания копились и росли в сознании в течение дня и превращались в ужасные сны ночью. На работу Томас являлся бледный, изможденный, но готовый вновь сесть за компьютер и впитывать очередную порцию кислоты чужого прошлого.
Спустя месяц работа наконец закончилась. Ларри пришел в офис и сел за компьютер Томаса. В файле хранилось ровно двенадцать тысяч воспоминаний.
– Джо, ты уверена на все сто процентов?
– Конечно. Мы тщательно проверили весь материал. У меня нет сомнений.
– Хорошо. Пожалуй, нам удастся вычислить параметры. – Он активировал одну из функций. – Ну вот. Теперь можно провести исследование во всей базе данных и установить воспоминания степени «Д».
Он ввел запрос. На экране появились многозначные цифры.
Босс расстегнул пиджак.
– Большое спасибо тебе. Томас. В конце концов ты своего добился. Чем думаешь теперь заниматься?
– У меня нет никаких планов.
– Понятно.
– Возможно, мы тебе что‑нибудь подыщем, – пообещала Джо.
Ларри взглянул на нее.
– Твой бюджет уже иссяк. Думаю, ты не вправе делать такие предложения. Будь реалистом, пожалуйста.
Поиск закончился. Было найдено 2 799 256 014 ответов.
– Боже, да это ж десять процентов всей нашей базы данных! – воскликнул Ларри. – Невероятно. Причем только в США и в Британии, где жизнь не так уж плоха. Давайте проверим некоторые воспоминания, прежде чем сотрем их.
Он открыл один из первых файлов. Дочь обнаружила труп матери в салоне машины, наполненном угарным газом, после статьи, появившейся в газете «Дейли телеграф», где разоблачались незаконные махинации бизнес‑леди. Вторая повествовала о человеке, избитом полицией в тюрьме. Ему грозили перерезать горло бритвой.
– Ладно. Сойдет. Именно от такого материала нужно избавляться. Хорошо поработал, Томас. Все это я сотру.
Джо и Томас посмотрели на него, но ничего не сказали. Ларри запустил команду «удалить все». 2 799 256 014 записей были уничтожены.
– Отлично. А теперь займемся продажей нашего товара.

Ночью Томасу приснился яркий сон. Он видел себя в Айлингтоне, где жил вместе с родителями. Дом пуст. Солнечный свет льется через окна, а он сидит в своей комнате и читает книгу с забавными историями, в которых фигурируют исторические персонажи. Внезапно он отрывает взгляд от страниц и видит, как за окном медленно опускается на землю прекрасное нечто. Волшебный предмет привлекает его. Юноша испытывает непреодолимое желание обладать им. Он бежит вниз по лестнице, выбегает в сад и видит, как плывет над ним, кружится и сверкает на солнце утонченная вещица. Томас останавливается и простирает к небу руки. Медленно вращаясь, словно зернышко клена, видение мягко и невесомо опускается ему на ладонь. Вещь напоминает тончайшее изделие из серебра, имеющее весьма изощренную форму: что‑то вроде бесконечной лестницы, свивающейся в каркас колец, находящихся в других кольцах. Томас замер в восхищении. Как мог такой прекрасный предмет упасть сюда прямо с неба? Томаса переполняет радость – чудесное видение выбрало именно его и как ручное опустилось ему в руки.
Вдруг он понимает, что это память. Чудесные воспоминания молодой женщины о впервые услышанной ею музыке. Фортепьяно, стоящее в концертном зале, производило такие потрясающие звуки, что девушка воспарила ввысь вместе с ними. Томас тоже испытывает огромный душевный подъем: он громко смеется, очарованный необыкновенными переживаниями.
Однако, когда они входят в его душу, Томас понимает, что с неба падают другие воспоминания. Он смотрит вверх и видит, как они многообразны и разноцветны. Они повсюду, сколько хватает глаз. Он выходит на улицу, где воспоминания уже покрывают тротуары. Порывы ветра сносят их в канаву. Некоторые из них легкие и тонкие, похожие на дымку, другие напоминают разноцветные перышки, иные состоят из вещества, которое не выдержало соприкосновения с землей и превратилось в смолу.
Воспоминания появлялись всю ночь и весь день. Они кружились и опускались на лужи, словно разноцветные листья застревали в ветвях деревьев, придавая им новую и необычную окраску желто‑горчичного цвета с металлическим оттенком. Они кучами лежали на крышах, подоконниках и портиках георгианских построек, смягчая прямые углы и придавая улице карнавальный вид.
На следующее утро на небе появились низкие плотные облака, и воспоминания стали падать в еще больших количествах, чем прежде. Улицы стали непроходимы, а людям пришлось расчищать дорожки у своих домов.
Томас вышел из дома и бродил по городу, пока не оказался возле вокзала Кингс‑Кросс. Воспоминания падали на его голову и плечи. Они лежали повсюду, плоские и мертвые, словно трупики насекомых после открытой на них массовой охоты.
Порой Томас видел, как люди поднимают таинственные незнакомые объекты и внимательно осматривают их; вскоре им становилось не по себе, и они поспешно швыряли необычные предметы подальше. После этого люди предпочитали не обращать внимания на падающие воспоминания. Они отбрасывали их в сторону ногами и давили колесами автомобилей. Никто не задавал никаких вопросов. Чем больше падало воспоминаний, тем стремительней изменялись лица людей. Глаза западали, кожа желтела и сохла. Они даже ходить стали по‑другому, как‑то быстро и суетливо перемещаясь с места на место.
Целыми днями Томас бродил по Лондону, ночуя на крышах машин и иных возвышенностях, а падение с неба странных объектов все продолжалось. Юноша видел, как люди в бешенстве покидают свои дома. Они начали строить укрепленные лагеря на плоских крышах и холмах. Многие сидели вокруг костров на ступенях зданий возле Трафальгарской площади, а вся колоннада покрылась необычными осадками. И лишь памятник адмиралу Нельсону возвышался над взволнованным морем никчемных безделушек.
Прошло несколько недель. В течение пяти дней с неба падали воспоминания о войне. Солнечный свет не проникал сквозь свинцовые тучи, которые изливали на Лондон потоки осадков. В кромешной тьме лишь иногда вспыхивали робкие огоньки. Люди попрятались. Они, как дети, держались знакомых мест и никуда не отлучались дальше.
Блуждания Томаса привели его к Темзе. Потоки воды несли воспоминания в реку до тех пор, пока они полностью не заполнили её дно и не начали подниматься на поверхность гигантскими холмами разноцветной грязи. Движение реки было полностью блокировано, она вышла из берегов, поднимаясь над мостами и заливая набережные. Изуродованные туристские пароходы лежали на террасах напротив Фестивал‑Холла, и повсюду отвратительно воняло разлагающейся рыбой. Собаки грызли её остовы, стоя у края воды; стаи чаек сидели на островках, похожих на отходы конфетных фабрик.
Томас смотрел на реку и вдруг понял, что миллионы воспоминаний что‑то шепчут ему. Он слышал разноязычные голоса, доносящиеся бог весть откуда. Они рассказывали об ужасных, удивительных и повседневных вещах. У него сложилось впечатление, будто все изгнанные воспоминания горят жаждой мщения. Они преследовали юношу, не давая ни минуты покоя, и, обращаясь к нему, называли его по имени. Томас пытался бежать, однако их количество все возрастало, и они настигали его, словно морская волна. Воспоминания слетались отовсюду, пока не покрыли весь город. А потом с диким криком, исходящим из глубин времен, они встрепенулись в едином порыве, налетели на него и похоронили себя в его душе. Все это походило на мощный взрыв, снятый в фильме, который теперь прокручивали с конца. Томас не выдержал и потерял сознание.

Предсказания сотрудников фирмы «Шахта памяти» сбывались. Люди начали терять память. Они были уже не в состоянии припомнить общие очертания происшедших событий. Многие не имели сведений о том, что случилось с ними или с их близкими родственниками, и поэтому не могли взаимодействовать друг с другом. Они уходили в себя, становились подозрительными. Общественные места города опустели, обстановка вселяла тревогу. К тому же одновременно, а может быть, и как следствие, начался сильный экономический спад, Эти две напасти нанесли огромный ущерб населению Земли.
«Шахта памяти» готовилась начать свою деятельность под именем «Мое прошлое». Реклама компании внезапно заполнила все средства массовых коммуникаций. Вот пожилая семейная пара радостно обнимается, прослушивая диск «Мое прошлое» и вспоминая молодость. Сердитый бизнесмен ставит компакт‑диск, видит себя молодым человеком, смеющимся среди приятелей по колледжу, после чего звонит друзьям, с которыми не встречался много лет; с его лица не сходит улыбка. Несмотря на экономические трудности, товар стал очень хорошо расходиться. Люди испытывали большое облегчение, наблюдая свое прошлое. И хотя эта «быстрая доза» вызывала у многих расстройство нервной системы, ничто уже не могло удержать их от покупки изданий компании «Мое прошлое», чтобы попытаться восстановить порванные семейные связи.
В то время как большинство людей страдали от полной амнезии, Томас мучился от избытка памяти. Его преследовали видения. Он медленно и осторожно бродил по улицам, как бы опасаясь нарушить тонкий и сложный баланс в своей голове. Сознание было до отказа набито товаром, словно трюм торгового корабля. Контейнеры заполнили все свободное пространство. Люди томились под палубой, задыхаясь от жары и отсутствия кислорода. Оттуда наверх доносился шепот многих голосов, каждый из которых старался заглушить другой. Томас уже ни о чем не мог думать. Он избегал каких‑либо действий или контактов с посторонними.
Разумеется, Томас понимал суть происходящего. Пару раз он пытался позвонить родителям, чтобы узнать, все ли с ними в порядке, но дома никто не отвечал. Молодой человек был не готов выносить тот град воспоминаний, который обязательно обрушится на него, приди он домой.
Кончилось тем, что однажды Томас явился в офис на Хэкни. Делать там ему было нечего, однако место это странным образом связывало его с происходящими в данный момент трагическими событиями, захватившими все население земного шара, и притягивало как магнит.
Там произошли большие перемены. Огромный пустой зал заполнился рядами письменных столов, на которых стояли непрерывно звонящие телефоны. Чистенькие ухоженные молодые люди отвечали на звонки, неизменно повторяя дежурную фразу: «Доброе утро, вы говорите с фирмой „Мое прошлое“. Чем мы можем вам помочь?» Люди заказывали воспоминания для себя, своих друзей и родственников. Их память тотчас регистрировалась в базе данных и переводилась на CD; принтер выдавал привлекательную этикетку, фотографии счастливого семейства и персональное послание. Диски упаковывались в большие пластмассовые коробки и отсылались заказчикам дважды вдень.
Томас уселся в углу и тут же углубился в свои размышления, не замечая окружающих. Он стал приходить сюда каждый день, и Джо не препятствовала ему. Возможно, она чувствовала себя в какой‑то степени ответственной за его состояние. Сотрудники тоже привыкли к нему. Иногда юноша оставался в офисе на ночь и спал под столом. Голоса в голове изводили его и не позволяли общаться с людьми.

Времена забвения стали настоящим бедствием для людей, пусть и немногое могли вспомнить их впоследствии. Однако длились они недолго.
Однажды Томас проснулся и почувствовал облегчение. Казалось, из его сознания удалили занозу, которая несколько месяцев не давала покоя. Голоса в голове вдруг стихли. Он вновь мог смотреть на мир без боязни, что вот‑вот взорвется от обилия поступающей информации.
Воспоминания покидали его.
Понемногу в город стали возвращаться жители. Их лица снова обретали глубину, они начали разговаривать друг с другом и вспоминать былое.
Между лондонскими и вашингтонскими офисами компании «Мое прошлое» продолжались непрерывные раздраженные телефонные переговоры. Ведь графики предварительных исследований указывали лишь в направлении уменьшения памяти и не предвещали возможность такого внезапного подъема. Вскоре уровень продаж упал почта до нуля; сотрудников увольняли целыми толпами. Офис в Хэкни вновь опустел, даже Джо не трудилась приходить. Томас проводил все свое время в конторе и не видел там ни единого человека.
Как‑то вечером зазвонил телефон. Юноша поднял трубку.
– Фирма «Мое прошлое»?
– Да.
– Мне нужна память. Ко всем возвращаются воспоминания о прошлом, только мое сознание по‑прежнему пусто, и я ничего не могу с этим поделать. Не могу ни работать, ни спать. Мне нужна моя память.
Томас со страхом понял, что говорит его отец.
– Думаю, я могу помочь вам, сэр.
– Как много времени потребуется?
– Я пошлю воспоминания завтра. Получите в понедельник утром.
– Где вы находитесь? Могу я сам приехать к вам и забрать их?
– Можете. Мы в Хэкни.
– Хорошо. Скажите адрес.
Томас сообщил ему местонахождение фирмы.
– Я буду через несколько минут.

Томас вошел в систему базы данных. Ввел имя своего отца и начал поиск. Там находилось около тысячи воспоминаний. Он сохранил их на компакт‑диске и напечатал этикетку. После этого решил спуститься вниз и ждать.
Отец прибыл вместе с сыновьями, Томас наблюдал за ними издалека. Они все сильно сдали. Отец не выглядел так солидно, как прежде, его взгляд выражал усталость и отчаяние загнанного зверя. Сыновья льнули к нему, будто чего‑то опасаясь.
Родственники приблизились к Томасу, не узнавая его.
– «Мое прошлое»? – спросил отец с угрозой в голосе.
– Да, – ответил Томас.
– Где мои воспоминания?
Томас провел их в здание. Они с трудом уместились в крохотном лифте. Отец тяжело дышал и дрожал от нетерпения, а Томас радовался тому, что стоит с ним рядом. Они поднялись на шестой этаж. Загорелась яркая табличка с надписью «Мое прошлое».
– Мне срочно нужна моя память. Немедленно. Где она?
Томас взял со стола компакт‑диск.
– Вот возьмите. На диске ваше имя и сегодняшняя дата. Я должен получить чек на 999 фунтов.
– Не тратьте напрасно время. Покажите мне.
Томас занервничал.
– Думаю, вам лучше посмотреть все дома. Здесь множество воспоминаний, которые вы могли бы разделить с вашей женой в более удобной обстановке. А мне пора закрывать контору.
– Я просто схожу с ума. У меня лет времени. Поставьте этот чертов диск. Я не заплачу ни единого пенни, прежде чем не увижу, что на нем записано.
– Вот что я скажу вам. Забирайте диск. Деньги мне не нужны. Вижу, вы очень нуждаетесь. Пусть он будет вам подарком.
– Мне необходимо сейчас же увидеть запись.
Томас почувствовал во взгляде отца угрозу, вмиг воскресившую старые страхи. Он взял диск и вставил его в компьютер. Сначала шла двадцатиминутная рекламная ерунда о компании «Мое прошлое». Затем появилось меню воспоминаний. Томас выбрал одно из них. Демонстрировалось выступление отца на встрече банкиров, организованной Конфедерацией британских промышленников три пли четыре года назад. Оратор чувствовал себя очень уверенно и удачно острил. Слушатели громко аплодировали.
– Это я? – недоверчиво спросил отец. – Неужели это я?
– Да, конечно.
– Разве таким я был?
Выступление завершилось, засверкали фотовспышки, раздались бурные аплодисменты. Видеозапись кончилась. Мальчики смотрели на отца, не говоря ни слова.
– Покажите мне еще что‑нибудь.
– Сэр, мне действительно пора закрывать офис.
– Не валяйте дурака. Убирайтесь!
С этими словами отец Томаса схватил «мышь» и прогнал сына с его места. Он с нетерпением смотрел на экран, выбирая новое воспоминание.
Теперь он видел себя потягивающим вино вместе с женой в баре центра «Барбикан» во время антракта. Они пришли туда на концерт и по такому случаю приоделись. Мать Томаса с волнением творила о чем‑то, однако они не могли слышать её слов.
– Это моя жена. Какая сильная она была. Какая красивая. Интересно, где она сейчас?
– То есть как следует понимать ваши слова? – встревожился Томас.
– Не знаю. Не могу вспомнить.
Еще щелчок «мышью». Вся семья проводила отпуск во Флориде, Томас тогда был еще совсем ребенком. Трое загорелых братьев с увлечением вытаскивали рыболовную сеть. Мать носила облегающую юбку и дорогие солнцезащитные очки.
– Посмотрите, здесь три мальчика. Кто же третий?
Отец энергично щелкал «мышкой». Вся семья собралась у входа в Музей природы около года назад. Томас оказался на переднем плане.
– Парень похож на тебя, – сказал отец, оглядываясь на Томаса. – Это ты, что ли, с нами у музея? Какое совпадение, черт возьми. Разве мы знакомы?
– Да не то чтобы знакомы. Нет.
Новая сцена. Томас замер от страха. Она представляла собой запись злополучного вечера в «Оксо‑Тауэр», За их спинами сверкали огни Темзы; официанты разносили шампанское, а отец Томаса рассказывал семье о важности инвестиций.
– Что происходит, черт побери? – Он повернул к Томасу разгневанное лицо. – Объясни мне, пожалуйста. Может быть, ты таким отвратительным образом разыгрываешь нас? Вставляешь себя в наши воспоминания. Вот ты ужинаешь вместе с моей семьей, внедряешься в наши мысли, наше прошлое. Вот что происходит, да? Как только я начал обретать память, то сразу увидел тебя с идиотской улыбкой на лице и понял, что имею дело с фальшивкой. Что за дурацкую игру ты затеял?
Видеосюжет между тем развивался своим ходом. Краем глаза Томас увидел момент, когда отец приказал ему покинуть дом.
– Сэр, поймите, пожалуйста, меня правильно. Перед вами вовсе не фальшивка. Я – ваш сын Томас. Член вашей семьи. Вот мои братья.
Отец Томаса посмотрел на него цепким взглядом. Казалось, он увидел то, что хотел, и в его пустых глазах появился вопрос. Однако они тут же вновь подернулись непроницаемой пеленой.
– Ах ты, негодяй! – Отец так сильно ударил юношу по голове, что тот упал на пол, ничего толком не понимая. – Ты считаешь, что такое предательство сойдет тебе с рук? – Он ударил Томаса в пах. – Подонок! – Он просто взбесился и принялся наносить удары куда попало.
Братья присоединились к отцу и что есть сил стали избивать Томаса.
– Негодяй! – злобно кричали они, подражая отцу. Томас обмяк, истекал кровью, потерял сознание – тем не менее они продолжали избивать его, пока их не оставили силы.

Томас еще не окончательно очнулся. Реальность вернулась лишь частично. Он лежал в реанимации, куда привезла его Джо, обнаружив утром на полу в луже крови. Он еще мало что соображал, однако чувствовал некое облегчение. Молодой человек понял, что почти все воспоминания покинули его и вскоре он вновь останется наедине с самим собой.
Пациентка на соседней кровати показалась ему знакомой. Он уже видел эту старуху… Постепенно вспомнил. Именно она некогда предсказала ему будущее. Как давно это было! Женщина выглядела совсем больной.
– Здравствуйте. – Она слышала его голос, но ничего не понимала. – Меня зовут Томас. Вы меня помните?
Она с трудом повернулась и посмотрела на него глазами, подернутыми белой пленкой.
– Конечно, я помню вас.
– Что с вами случилось?
– Нелегко приходится слепой старухе. Я упала с лестницы и повредила позвоночник. Мне плохо, конец мой близок.
– Все случилось так, как вы предсказали. Мой отец обеднел, а я разбогател. Только я представлял себе все как‑то иначе.
– Мечты редко сбываются.
Больничный шум, казалось, был преднамеренно кем‑то заказан, словно музыкальная фуга. Некоторое время Томас прислушивался к нему.
– Как только Джо упомянула «Шахту памяти», я вспомнил ваши слова и понял, что пророчество начинает сбываться. Все шло отлично. Мне попалась славная женщина. – Томас чувствовал облегчение по мере, того как воспоминания стремительно покидали его, возвращаясь туда, откуда явились.
– Чтобы перевезти воспоминания через пропасть, потребовалась вьючная лошадь. На сей раз ты был самой приемлемой кандидатурой. На твоем месте мог быть кто‑то другой. Уверена, что ты во всем разобрался.
– Да, мне кажется, я понимаю, что к чему. Все теперь видится как‑то яснее.
Старуха его больше не слушала. Вокруг Томаса сновали озабоченные врачи, суетились медсестры… Он не обращал на них никакого внимания, испытывая чувство внутреннего удовлетворения. У него осталось лишь собственное милое прошлое.

Сон миллиардера
Третья история

В городе Дели жил некогда человек, страдающий бессонницей.
Внешне он обладал всем, чего только можно желать, – имел богатство, недоступное простым смертным, ибо являлся владельцем крупной промышленной группы и одним из богатейших людей Индии. Раджив Малхотра жил в прекрасном особняке, построенном в колониальном стиле на Притвирадж‑роуд, с садом, где росли экзотические деревья и обитали длиннохвостые попугаи; в его распоряжении находились многочисленные слуги, повара и шоферы; он покупал дома в Джакарте, Нью‑Йорке и Лондоне; его женой стала красавица, бывшая кинозвезда. Но судьба, оделив Раджива такими благами, казалась, хотела заставить его страдать, начисто лишив сна.
«Спать – значит дышать! – частенько думал он про себя по утрам, сидя на заднем сиденье „мерседеса“ с тонированными стеклами. – Стоит только подумать о людях, не имеющих за душой ни гроша, но ежедневно погружающихся в объятия благостного сна, верного, как закадычный друг. Люди спят у дороги и на вокзалах, не просыпаясь, даже если кругом лают собаки и кто‑то толкает их в спину. Мальчишки и старухи – все они могут спокойно спать. И только я, обладатель несметного богатства, лишен того, чем наслаждается последний бродяга».
Раджив жил двойной жизнью. Днем занимался тем же, чем и большинство людей, – работал, ел, выполнял всякие общественные функции, болтал с родными и близкими. Естественно, усталость одолевала его, словно тяжелая болезнь: все члены тяжелели и наливались свинцом, клоня несчастного к земле, глаза теряли выразительность. Однако светило солнце, Раджив общался с коллегами и чувствовал себя частью божьего мира. Богач без устали трудился, постепенно превращая сталелитейную компанию своего отца в глобальную промышленную империю, что придавало его существованию глубокий смысл.
Но ночами Раджив жил совершенно другой жизнью. Он погружался в мрачное одиночество после того, как домашние, проявляя почтение, желали ему сладких сновидений и оставляли наедине с бесконечной ночью, которую нужно было как‑то пережить.
Жена мирно спала наверху, а Раджив бродил по многочисленным комнатам, словно привидение, обреченное целую вечность еженощно посещать замок, крадучись слоняясь по длинным надоевшим до безумия коридорам, где жизнь пришла в полное запустение. Бедняга без всякой надежды рыскал по дому в поисках снотворного: книг, которые избавили бы его от скуки и панических чувств, а сон мог бы подкрасться незаметно; видео– или телешоу, чтобы хоть на время отвлечься от тревожных мыслей. Он бродил в полной темноте по саду с неизменной сигаретой и перечитывал газетные сообщения, поедая при этом соленые орешки, приготовленные с вечера для гостей, потом вяло поднимался наверх к жене и ложился с ней рядом. Приняв горизонтальное положение, Раджив не засыпал, а напротив, с некоторым возбуждением начинал думать о всяких второстепенных делах и ненужных проблемах. Наконец за окном светлело, из дальних мечетей доносились звуки утренней молитвы, и богач начинал переодеваться, чувствуя облегчение оттого, что мучительное одиночество кончается.
Разумеется, он обращался к врачам. Пробовал принимать различные снотворные таблетки, прибегал к медитации и гипнозу. Прилежно читал все публикации Американского общества по изучению расстройств сна, а также статьи всех ведущих ученых, занимающихся этим вопросом. Он перепробовал все виды терапевтических кроватей, подушек, ушных тампонов и масок. По совету друзей слушал перед сном тихую музыку Моцарта и классическую рагу, а также записанные на компакт‑диски «Звуки природы», присланные ему неким доброжелателем. Лежа в постели, внимал голосу цикад, поющих в тропическом лесу, и речитативу плывущего под водой хита, пытаясь обнаружить в себе признаки сонливости. Однако они не появлялись. Никакие виды лечения, от народных до фармакологических, не смогли приоткрыть ворота в царство Морфея. Спустя несколько лет бедняга отчаялся и перестал искать спасения. Все очень просто. Бессонница одержала победу.
Именно врачи уверили пациента в том, что он давно подозревал сам: именно по причине бессонницы после десяти лет совместной жизни они с женой так и не завели ребенка.
Когда Раджив Малхотра женился на звезде Болливуда Манре Сардари, газеты сходили с ума от безудержной радости. Любовный роман носил легендарный характер: представитель светского общества 70‑х годов увлекся красивой женщиной старше его по возрасту и потом ждал двадцать лет, чтобы жениться на её дочери. История содержала в себе все признаки мелодрамы, присущей индийскому кино: гибель матери невесты при катастрофе вертолета, после чего девочка осиротела и стала ребенком всей Индии, приобретя приемных родителей в лучших семьях страны; тайное венчание на модном курорте в Гималаях в то время, когда Манра находилась на вершине славы, снимаясь в классической картине «Изгнание» (никто не присутствовал на церемонии, однако все стали свидетелями этого знаменательного события); конец её кинокарьеры и заявление: «Я ухожу из кино, чтобы помогать миллионам обездоленных людей»; рост благосостояния мужа и усиление его влияния в мире бизнеса. Тем не менее дети, в которых они видели смысл жизни, так и не появились. Врачи говорили, что уставший от бессонных ночей организм Раджива не способен восстанавливать силы и выделять семя. Ранее он думал лишь о стали и олове, а теперь, оставаясь наедине с собой, все больше размышлял о плоти и крови. Муж и жена охладели друг к другу. Вскоре редакторы газет, озабоченные проблемой династий еще в большей степени, чем деньгами, перестали уделять внимание этой семейной паре.
Однажды ночью Раджив решил отправиться на один из своих заводов, чтобы посмотреть, как там обстоят дела. Он относился к тому роду бизнесменов, которые хотят видеть все собственными глазами.
Богач прибыл на место около полуночи. Слабый свет освещал лишь дорожку, ведущую к главному входу, а остальное громадное здание скрывалось в полной темноте. Это было одно из самых новых предприятий: телекоммуникационный центр, где сладкоголосые индийские операторы, говорящие с легким американским акцентом, оказывали телефонную помощь многочисленным клиентам в Соединенных Штатах.
Миллиардер активировал карточку безопасности у входа, и предприятие вмиг осветилось сотнями огней. Стало светло, будто вдруг наступил день. Раджив критически осмотрел ряды кабинок, увидел банку из‑под «колы» на полу, что мгновенно вызвало у него раздражение, и стал наблюдать, нет ли каких сбоев в работе. Каждый оператор получает в среднем тридцать звонков в час. Смена длится девять часов, большой перерыв – сорок пять минут, и два коротких по пятнадцать минут. Самое главное – это эффективность работы.
Раджив прошел по залу, не замеченный работниками, приникшими к экранам мониторов, а затем поднялся вверх по лестнице в мезонин, где в стеклянной будке сидел управляющий по этажу.
Тот сразу же вскочил, будто перед ним явился образ, сошедший с экрана телевизора.
– Вы оказали нам честь, сэр… большую честь… сэр.
– Как обстоят дела?
– Очень хорошо. Благодарю вас. Огромное спасибо.
– Я пришел послушать телефонные разговоры и посмотреть, как функционирует центр.
– Конечно, сэр.
Менеджер снял наушники и подключил выходное устройство к громкоговорителю.
Сверху кабинки выглядели словно огромное осиное гнездо, вскрытое случайным прохожим. Строгие геометрические ряды коконов, маленькие головки в ореолах сверкающих наушников фирмы «Сони», трепещущие с подспудной энергией личинок.
– К кому я могу обратиться с жалобой на обслуживание? – раздался женский голос с ярко выраженным американским акцентом.
– Слушаю, мадам. Чем вам помочь?
В этот момент совсем некстати зазвонил сотовый Раджива.
– Алло? – произнес он.
– Привет. Это я.
– Здравствуй, Майра. Я на работе. Чем ты занимаешься? Уже поздно.
Теперь ему приходилось одновременно слушать жену и раздраженную американку.
– На прошлой неделе я летела рейсом одной из ваших авиакомпаний из Сан‑Хосе в Бостон. Самолет сделал посадку в Сент‑Луисе. Рейс задержали на полтора часа, и я опоздала на деловую встречу в Бостоне.
– Я получила важное сообщение. Дома. Хочу обсудить с тобой одно дело.
– Не сейчас.
– А когда? Мне что, назначить тебе свидание? У тебя никогда нет для меня времени. Я хочу сообщить тебе нечто важное для нас обоих и имею право поговорить с тобой в полночь, коль уж ты недоступен в другое время суток. А так как ты сейчас вне дома…
– Мне не удалось вылететь в Бостон рейсом вашей авиакомпании до следующего утра. Так что пришлось купить билет на американскую линию, чтобы прибыть вовремя.
– Ладно, давай, только побыстрее. У меня мало времени. В чем дело?
– Я только что прочитала статью в сегодняшней газете… о новом способе лечения. Вот послушай.
– Майра, пожалуйста, не сейчас! Я не могу сосредоточиться.
– Вы не обеспечили своевременное прибытие. Я требую возмещения убытков.
– Как ты смеешь так говорить со мной?
– Дело в том, что мои партнеры прилетели из Парижа, и мне пришлось приносить извинения за то, что я застряла в штате Миссури и не пообедала с ними.
– Так, значит, для тебя важнее болтаться ночью на этой чертовой фабрике? Пусть они подождут. Послушай меня одну минуту. Ты будешь так же взволнован, как и я.
– Хорошо, я слушаю… Почему этой американке позволяют говорить такие веши? Кому интересно, с кем она там обедает? Заканчивайте с ней и занимайтесь другими клиентами… Продолжай, Майра.
– Ученым удалось создать жизнеспособный клон гориллы. Они утверждают, что теперь появилась возможность изготовлять клоны людей.
– Мадам, давайте начнем с самого начала. Назовите ваше имя и дату вылета.
– Эксперимент проводился в Кембридже. Англия. Начну сначала. Ученые фирмы «Биолаборатория лимитед» сегодня объявили, что создали восьмиклеточный зародыш гориллы, который, будучи внедрен в матъ‑обезьяну, приведет к беременности и рождению детеныша. Они уничтожили утробный плод, утверждая, что их целью являлось лишь подтверждение некоторых теоретических гипотез, а не возбуждение любопытства общественности. Ну и так далее.
– В прошлый четверг. Рейс 162‑й. Мое имя Лори Курт.
– Вот еще отрывок: доктор Стивен Холл, технический директор «Биолаборатории», заявил, что эксперимент показал, как далеко продвинулась наука.
– Сейчас отыщу все ваши сведения в системе. Надеюсь, вы все же успели на встречу?
– Слава богу. Партнеры из Франции хотят вложить деньги в мою компанию. Мы с трудом нашли свободное время для встречи за четыре месяца.
– С ума сойти. Что за болтовня? Если оператор желает развлекаться пустыми разговорами, пусть делает это в свободное время. Он должен отвечать на один звонок каждые две минуты. Проверьте, какой у него средний уровень.
Где‑то в Калифорнии завыла полицейская сирена и вскоре затихла.
– Раджив, ты меня слушаешь? Я продолжаю читать: «Если бы несколько лет назад сообщение о создании восьмиклеточного утробного плода появилось на обложке журнала „Таймс“, люди стали бы говорить, что такое открытие в корне изменило наше представление о природе».
– У нас есть удивительные технологии, которые радикально изменят жизни трехсот миллионов американцев, а я застряла в этой дыре Сент‑Луисе и едва не упустила свой шанс.
– «Теперь мы разработали средства для достижения подобных результатов и добиваемся поставленных целей с высокой степенью предсказуемости. И никого это больше не удивляет».
– Он отвечает на восемнадцать звонков в час, сэр.
– Так почему он все еще продолжает болтать? Майра, не клади трубку… У вас неверные сведения. Если он не справляется с работой, увольте его. Для этого вы здесь и поставлены!
– Можете вообразить, как я себя чувствую…
– Иначе я уволю вас.
– На вопрос, какое значение открытие имеет для будущего клонирования людей. Холл дал абсолютно недвусмысленный ответ: «Такое обязательно произойдет. И кто‑нибудь непременно этим займется. История учит нас тому, что человеческая страсть к познанию никогда не дремлет, какие бы препоны ни воздвигали бы на её пути проповедники Страшного Суда».
– Майра, умоляю тебя!
– Это стало важнейшим событием моей жизни…
– О, Раджив, тебя показывают по телевизору! Ты слышишь?
В мобильнике зазвучал его искаженный микрофоном голос:
– Новое богатство Индии принесут не природные ресурсы, а совершенно неожиданное обстоятельство: миллиардное население страны хлопнет дверью перед самым носом Америки.
– Мне сказали, что я способна изменить будущее…
– Наши граждане пробуждаются, в то время как американцы погружаются в сон от Нью‑Йорка до Сан‑Франциско.
– Он разговаривает по телефону уже четыре с половиной минуты.
– Ты так здорово выглядишь, милый. Улыбаешься. И люди аплодируют тебе!
– В наш электронный век уже не важно, в какой точке мира мы находимся.
– Кто‑нибудь, кроме меня, хоть немного знает цену времени, черт возьми?
– Индусы работают, в то время как американцы бездельничают и пьянствуют, прежде чем утром поставить чашку с кофе на свой рабочий стол.
– Лори Курт, я нашел вас!
– Благодаря нам солнце никогда не заходит в Америке.
– У меня на экране информация о задержанном рейсе. Вы купили второй билет на «Америкэн эйрлайнз». Заплатили за него в 2:24 дня по Гринвичу в прошлый четверг. Мы очень сожалеем о задержке и связанными с ней неудобствами.
– Новым богатством Индии является её временная зона, которая теперь играет роль пряностей и стали!
– Мы переведем тысячу восемьсот пятнадцать долларов и сорок семь центов на кредитную карту, которой вы расплатились в аэропорту.
– Новости закончились. Ты смотрелся просто великолепно.
– Большое спасибо. Вы говорите с акцентом. Откуда вы?
– Он отсюда.
– Я из Индии.
– Теперь слушай. Многие протестуют против клонирования, утверждая, что оно угрожает целостности общества. Но вот что заявляет ученый: «Эти технологии предоставляют новые небывалые возможности для медицины и рождения детей у бесплодных пар. Когда люди наконец осознают, что ученые вроде меня вовсе не представляют никакой угрозы, а напротив, ведут борьбу с ранее неизлечимыми болезнями, они прекратят волноваться по пустякам».
Голос Майры задрожал.
– Индия! О, я хотела бы посетить Индию. Полагаю, американцам есть чему поучиться у индусов. Что вы думаете о Штатах?
– Еще приводят слова главного управляющего Роберта Миллса. Он утверждает, что создание человеческих клонов не входит в планы компании. «В нашей стране такая деятельность является незаконной, – говорит он. – Однако инвесторы обязали нас разрабатывать генетический материал, проводя опыты с овцами и другими животными, а также наращивать средства производства искусственных сельскохозяйственных культур для мирового рынка».
– Америка – это класс!
– Время!
– А вот еще: «Опыты на гориллах стали частью нашего исследования, однако „Биолаборатория“ не будет продолжать работу по воспроизведению приматов».
– Где вы находитесь?
– Мадам, я должен ответить на другой звонок.
– Ладно. Спасибо за помощь.
– Время вышло? Что вы имеете в виду?
– Позаботьтесь о том, чтобы сотрудники поняли: для нас главное – эффективность работы.
– Я прочитала тебе всю статью. Как быстро пролетел час!
– Постарайтесь объяснить персоналу, что не следует увлекаться пустой болтовней по телефону. И разберитесь с этим парнем. Мы же не управляем каким‑то чатом.
– Так что ты думаешь по этому поводу?
– Извини, Майра. У меня дела.
– Ты слушал статью?
– Да. Я знаю Стивена Холла. Он учился в Кембридже вместе со мной. Мы часто играли в сквош.
– Разве ты не понял, что теперь у нас есть шанс завести ребенка? Тебе обязательно нужно поехать к нему.
– Хорошо, Майра. Я поеду.

Через несколько дней доктор Стивен Холл пригласил Раджива пройти в гостиную большого старого дома, чьи зарешеченные окна почти не пропускали в комнату тусклый полуденный свет. Они уселись в кресла, которые занимали весьма ограниченное пространство, оставшееся от фортепьяно и телевизора с огромным экраном.
– Скажи, что я могу для тебя сделать?
Стивен добавил в кофе сливки и тщательно размешал напиток.
– Мы с женой хотим, чтобы у нас появился ребенок. Разумеется, мы заплатим тебе. – И Раджив рассказал о своих обреченных на неудачу попытках обзавестись потомством.
Доктор Холл задумался. Что‑то беспокоило его.
– А вы не думали об усыновлении или удочерении?
– Я приехал сюда не для того, чтобы выслушивать бесполезные советы. Ведущий мировой эксперт в области биотехнологий потребовался мне не ради этого. Я хочу ребенка, в чьих жилах текла бы моя кровь и кровь моей жены. Вот почему я нахожусь здесь.
– Сколько ты готов заплатить?
– Пять миллионов фунтов.
– Понятно. – Холл сделал глоток из чашки, почти не выдав своего возбуждения. – Такую работу придется вести за пределами страны. Подобная деятельность здесь запрещена законом. Возможно, я открою лабораторию на Багамах. Надо переправить туда много оборудования и немало сотрудников.
– Я понимаю, затея будет стоить больших денег. Однако, если проблема только в финансах, я готов дать семь миллионов. И закончим наши переговоры.
– Допустим, я соглашусь. Чего ты потребуешь от меня?
– Мне нужен сын. Идеальный ребенок. Красивый, очаровательный, умный и трудолюбивый. Способный унаследовать мой бизнес. Пусть он никогда не разочарует меня и не заставит краснеть за него. Он должен стать счастливым человеком. Более всего я хочу, чтобы его не мучила бессонница.
– В генетической науке, где велик процент случайности, опасно пытаться оптимизировать все параметры. Можно испытывать удачу, пока все не затрещит по швам, и в итоге потерпеть поражение.
– Тем не менее таковы мои требования.
– Я согласен.

Всегда кажется, будто течение времени внутри самолета устанавливается авиакомпанией с целью ввести пассажиров в заблуждение. Оно тянется крайне медленно и является своего рода транквилизатором для пристегнутых к креслам доверчивых клиентов, которые выйдут из ступора, лишь когда начнется проверка паспортов и выдача багажа. Новые версии композиций «Вчера» и «Свеча на ветру» вызывали у пассажиров забытые чувства, но отсутствие вокала заставляло думать лишь о приятном и безопасном полете. О времени приема пищи сообщалось заранее: земные ритмы не прерывались в воздухе, так что недовольство куриным филе и отсутствием баранины играли побочную роль но сравнению с перерывами между завтраком и обедом. Вино с большим содержанием алкоголя, скупое освещение и анестезия в виде фильмов с Джулией Робертс входили в состав нежной колыбельной над облаками.
Раджи в много раз летал самолетом, однако никогда не поддавался этим успокоительным иллюзиям. По мере того как время в салоне замедляло свой ход, ускорялся его сердечный ритм – вместе с бешеной скоростью ревущей и несущейся вперед стальной машины, сжигающей 300 литров горючего в секунду и развивающей скорость до 800 километров в час. Мимо, словно обрывки старых газет, пролетали и терялись в прошлом полосы с названием городов: Карачи – Тегеран – Москва – Прага – Франкфурт – Амстердам. Самолет прорезал небо, оставляя в нем реактивный след, а Раджив грустил и начинал паниковать, потому что находился в другой временной зоне, отличной от той, в которой жили остальные люди. Солнце постоянно сверкало где‑то впереди, слепя его измученные бессонницей глаза. Привыкший носить свинцовую тяжесть темной ночи в течение всего дня, он хранил в себе индийское время, даже находясь вдалеке от родины. Раджив слышал, как оно тихонько шуршит у поверхности земного шара, и думал о том, что люди не страдали от изменений во времени, пока не изобрели реактивные двигатели и не начали стремительно перелетать с одного континента на другой. И вот начались нарушения суточного ритма организма в связи с преодолением нескольких часовых поясов.
И каждый раз все повторялось сначала.

Стивен не терял время даром. На Багамах он работал с образцами крови и ткани, присланными из Дели. Ему удалось имитировать процесс, во время которого ДНК двух людей разного пола соединяются в момент оплодотворения. Он брал человеческие яйцеклетки из эмбрионов, извлеченных во время аборта, удалял ядро и заменял его новым генетическим материалом. Ученый создал совокупность из двухсот яиц и теперь выжидал, наблюдая за происходящими процессами.
Наконец Холл обнаружил здоровую и жизнеспособную клетку, делящуюся надвое каждый час. Он тотчас позвонил Майре, и жена Раджива в тот же день прилетела для имплантации.
Она возвращалась домой через Лондон, где сделала кое‑какие покупки на Бонд‑стрит. Ни таможенники, ни служба охраны не заметили микроскопическую контрабанду, которую она провезла в своем лоне.

Спустя девять месяцев Майра округлилась и порозовела, а Раджив горел желанием стать отцом. Никто ранее не видел его таким веселым и воодушевленным. Даже темные круги под глазами стали светлеть. В течение дня он постоянно звал Майру, дабы осведомиться о температуре и о состоянии желудка. Приносил по вечерам цветы и сладости и устраивал дома небольшие вечеринки, в ходе которых Майра поражала гостей цветущим внешним видом и даже разыгрывала сценки из старых кинофильмов с её участием. Наконец у женщины начались родовые схватки.
В доме появились акушер и медсестры. Они принимали роды в спальне, а Раджив сидел в своем кабинете с наглухо закрытой дверью и нервно теребил карандаш. Он взмок от напряжения, однако не смел покинуть комнату. Наконец сестра постучала в дверь.
– Ваша жена родила близнецов, сэр. Мальчика и девочку. Оба вполне здоровы. Вы можете взглянуть на них.
Раджив бросился в спальню жены. Она лежала на кровати бледная и изможденная, а рядом с ней мирно спали два новорожденных младенца. Очаровательная девочка и сморщенный несчастный мальчик с огромной головой неправильной формы.
– Что это такое? – в ужасе вскричал богач. – Это не мой сын! Какое‑то странное существо!
Сестры зашептали, пытаясь успокоить его, говори, что матери надо отдохнуть, и заверяя отца в том, что новорожденные часто выглядят немного странно. Мол, это нормально и нечего тут беспокоиться, кроме того, мы любим наших детей такими, какие они есть, пусть и отличными от других.
Но Раджив никого не слушал.
– Уберите ребенка из моего дома сегодня же! – бушевал он, призывая старого компаньона и слугу Калу.
– Случилось нечто ужасное, Калу. Моя жена родила двух детей: нормальную девочку и мальчика с явными отклонениями. Я не хочу, чтобы он оставался здесь. Унеси его куда‑нибудь. Отдай в хорошую семью, где о нем позаботятся. Пообещай этим людям регулярное денежное содержание в любых размерах – пусть только присматривают за ним. Я же не желаю знать ничего о его местонахождении и судьбе. Убери ребенка отсюда, Кулу! Подальше от Дели. И пока мы живы, пусть это останется нашей тайной.
В течение нескольких часов все уладилось. Не сказав никому, даже Радживу, куда он идет, Калу завернул ребенка и вместе с кормилицей отправился в аэропорт, затем наличном самолете Раджива вылетел в Бомбей. Кормилица приглядывала за младенцем в отеле, а Калу бродил по улицам города в поисках подходящей семьи, которая могла бы принять нежеланное дитя. Однажды его взгляд привлекло доброе лицо мусульманина, продававшего книги. Он подошел к нему и рассказал свою историю.
– Господин, мы с женой будем счастливы взять ребенка! У нас нет детей, а мне всегда хотелось иметь сына!
– Я принесу его сегодня вечером. И каждый год в этот день стану привозить вам деньги. Однако вы не должны искать меня или пытаться узнать что‑то о происхождении мальчика. Надеюсь, вы станете любящими родителями.
В тот же вечер они с кормилицей отнесли новорожденного в дом продавца книги передали в руки приемной матери. Та плакала от радости.
– Мы назовем его Имран, – благоговейно говорила она. – Он будет подобен Богу.

Раджив и Майра назвали дочь Сапна, и с первого же дня её жизни всякий, кто видел девочку, сразу же попадал под обаяние прекрасного ребенка. Она была так прекрасна, что у прожженных старых политиков и морщинистых бизнесменов замирало дыхание, когда они подходили к детской кроватке. После того как гнев Раджива поутих, а Майра простила ему резкий поступок, они окружили дочь трогательной любовью и заботой.
Все сходились на том, что девочка выглядела изумительно во время сна. Люди заходили в дом Раджива лишь для того, чтобы взглянуть на спящего ребенка, ибо воздух, который она выдыхала, источал необыкновенный аромат. Он действовал как омолаживающее средство и вселял и человека жизненную энергию. Никто не говорил об этом вслух, но, любуясь Сапной, все испытывали желание заниматься любовью!
Лишенный радости сна Раджив успокоился душой и окреп телом, созерцая сладкий сон дочери.
Ей было всего четыре года, когда она впервые села за рояль и, неумело перебирая пальцами, начала наигрывать мелодию из индийского фильма, услышанную утром по радио. Раджи в тут же нанял учительницу музыки, англичанку, которой вскоре пришлось вести умные философские беседы с юной ученицей, желавшей знать, почему люди с такой готовностью эмоционально реагируют на определенные мелодии и сочетания гармоний.

Однажды утром, войдя в комнату Сапны, чтобы поцеловать её перед уходом на работу, Раджив заметил нечто, невиданное ранее. На деревянной передней спинке кровати появился зеленый побег, который за одну ночь оброс листьями и расцвел маленькими белыми цветами. Он позвал жену.
– Какая красота, – произнесла она, пораженная необыкновенным зрелищем.
– Возможно. Однако как могло здесь появиться такое растение? Если побег вырос за одну ночь, то вскоре в комнате появятся заросли, которые задушат нашу дочь. Позови кого‑нибудь и вели срезать деревце, а место залить лаком. Странно. Кровать стоит в спальне уже около десяти лет. Непонятно, как могло такое произойти.
В тот же день привели плотника, который осторожно срезал побег, посыпал поверхность деревянной спинки песком и лакировал её до тех пор, пока не осталось ни малейшего намека на растение. Однако на следующее утро в том же месте проросли два новых побега, каждый из которых превосходил предыдущий размерами. Они цвели роскошными цветами, наполнившими комнату сладким, дурманящим ароматом.
Раджив был вне себя от ярости.
– Немедленно поменяйте кровать. Принесите сюда металлическую. Черт знает что такое!
Вместо деревянной поставили железную кровать, и в течение долгого времени ничего необычного не происходило. Однако как‑то утром, войдя к дочери, Раджив увидел множество белых семян, парящих в воздушных потоках и поднимающихся от пола до потолка. Споры выбрасывались геометрическими рядами вьющихся растений, проросших из роскошного персидского ковра. На этот раз Раджив по‑настоящему испугался и призвал специалистов на предмет изучения растений и самой Сапны. Обследования не дали никаких результатов, а сама Сапна ничего толком не могла объяснить. Ей выделили другую спальню, где плетеная корзина для белья за одну ночь превратилась в бамбуковые заросли, которые пробили потолок и проникли в комнату наверху. Где бы ни ночевала Сапна, везде прорастали веши: простыни, одежда, газеты, антикварные шкафы способствовали бурному появлению растительной жизни.
Каждая новая встреча с таинственными ночными явлениями бесила Раджива. Он с откровенной и нескрываемой ненавистью взирал на растения, захватывающие комнату дочери. Богач становился одержимым. Видения ползущих, скачущих, извивающихся побегов мешали ему сосредоточиться на работе. Радживу становилось плохо. Он приказал удалить из спальни Сапны всю органику. Теперь все было под контролем, и на время странное вторжение прекратилось. Однако у богача развился страх перед любой растительностью, и ему повсюду мерещились отвратительные зеленые побеги, которые прорастали из‑под сидений автомобилей и из столов в гостиницах.
Как‑то утром, подойдя к комнате дочери, Раджив услышал, что она плачет. Опасаясь увидеть нечто страшное, он осторожно открыл дверь. В помещении было тихо и пусто. Сапна лежала на кровати, съежившись. её явно что‑то тревожило.
– У меня идет кровь между ног, папа.
В животе у Раджива что‑то кольнуло, и он стрелой вылетел из комнаты. Обливаясь потом в своем деловом костюме, богач тяжело опустился на кровать Майры.
– Тебе надо пойти к Сапне.
В ту ночь в спальне Сапны провели необходимую «зачистку», удалив все намеки на органическую жизнь, но, хотя никто в доме ничего не слышал, огромное дерево, персидская мелия, пустило корни в столовой, проросло через потолок в комнату где спала Сапна, пустило ветви, которые пробили четыре стены, и вышло на волю через крышу. Вьюны и ползучие растения оплели мелию, заключив её в чувственные объятия, и разразились красными вызывающими цветами, полными семян. Утром, когда обитатели дома проснулись, они увидели во дворе толпу зевак, привлеченных необычным зрелищем. А фотографы уже поспешно снимали новоявленное чудо для городских газет.
Домочадцы Малхотры с недоумением взирали на диковинную невидаль. Они без конца трогали дерево и те места в стенах, через которые оно проросло. Раджив помрачнел.
– Срубите его сегодня же. Заделайте стены. И пора, в конце концов, раз и навсегда покончить с подобным безобразием.
Но дерево не стало единственным чудом, случившимся в ту ночь. Второе обнаружилось некоторое время спустя. Среди всей этой вакханалии плодородия Майра неожиданно забеременела.

В тот день Радживу позвонил министр обороны.
– Раджив, не мог бы ты прийти ко мне сегодня? Хотелось бы кое‑что обсудить.
В министерстве Раджива поджидали несколько высокопоставленных правительственных чиновников.
– Раджив, ты знаешь, как мы восхищаемся тобой и ценим тот вклад, который ты внес в дело процветания нашей страны. Вот почему мы вызвали тебя неофициально, дабы избежать публичного скандала. До нас дошли слухи о том, что в твоем доме творится нечто в высшей степени неприличное и необычное. Нет, мы вовсе не желаем вмешиваться в твою личную жизнь, однако события сегодняшнего утра неизбежно будут преданы широкой огласке и станут достоянием общественности. В этой связи нам хотелось бы выслушать твое мнение о сути происходящего. А потом мы должны совместно с тобой принять какое‑то решение, чтобы предотвратить возможную опасность, грозящую людям. Ну, ты понимаешь, о чем идет речь. Вчера побег, сегодня дерево, а завтра, глядишь, на месте нашей столицы возникнет дремучий лес.
Слова чиновников застигли Раджива врасплох.
– Да, разумеется. Я об этом как‑то не задумывался.
– Мы собрались здесь, чтобы услышать твои объяснения. Так скажи нам, что происходит на самом деле?
– Откровенно говоря, я сам не улавливаю суть происходящего. Похоже, мне известно не больше, чем вам.
– И что ты намерен предпринять?
– Мне казалось, что я в силах справиться с создавшимися обстоятельствами. Однако после утренних событий у меня просто почва уходит из‑под ног.
– Раджив, позволь предложить тебе несколько идей. Мы посовещались по данному вопросу. Один из моих уважаемых гостей считает, что твоя дочь – её зовут Сапна, не так ли? – в состоянии оказать большую услугу нашей стране. Он полагает, что с её помощью можно бы возделать некоторые районы, лежащие в пустыне. Мысль хорошая, хотя и фантастическая. Насколько я понимаю, особенности сна твоей дочери не подчиняются никаким научным законам, и было бы весьма опасно позволить ей творить чудеса на воле. Мы склоняемся к мысли о том, что она должна содержаться в некоторой изоляции. Так, чтобы не смогла никому, включая и саму себя, причинить никакого вреда.
Мы с самого начала единодушно отвергли мысль о том, что девочку следует посадить в тюрьму. Разве твоя дочь в чем‑то виновна? И как может юная леди, получившая такое благородное воспитание, выжить рядом с потерянными душами, которые содержатся в наших тюрьмах? С другой стороны, боюсь, и в больнице для нее не найдется места. Находясь среди людей, она будет подвергаться большому риску.
Однако существует место за пределами больниц и тюрем, которое может устроить все заинтересованные стороны. У нас есть отличные учреждения для, скажем так, не совсем обычных пациентов, не находящихся в здравом уме и твердой памяти. Там работают настоящие профессионалы. Доступ туда весьма ограничен, помещения очень хорошие – больные могут прогуливаться в саду и все такое прочее. Нам кажется, твоя дочь будет счастлива в таком месте. Она продолжит занятия музыкой, а специалисты станут наблюдать за ней, что в итоге может привести к полному выздоровлению. Мы заверяем, что там её удивительные способности никого не будут беспокоить. Что скажешь, Раджив?
Никто из них не знал, как отреагирует магнат на такое предложение. Даже министра обороны второй по численности населения страны мира поразил вид стоящего на коленях и рыдающего человека, занимающего двадцать седьмое место в списке самых богатых людей в мире.
– Господа, прошу вас, не отнимайте у меня дочь! Она все, что у меня есть, и я люблю её гораздо больше жизни. Я все, все на свете сделаю для вас, только оставьте её мне. Пусть она живет со мной, и я что‑нибудь обязательно придумаю. Обещаю. Клянусь. У меня есть деньги, ресурсы, влиятельные друзья – мы найдем выход из положения. Не беспокойтесь, мы решим эту проблему в интересах всех вовлеченных сторон. Верьте мне, господа, я не разочарую вас. Об одном молю вас – оставьте мне дочь!
Члены правительства молчали. Прошло несколько минут, прежде чем министр обороны вновь обрел дар речи.
– Хорошо, Раджив. Возможно, мы отнеслись к тебе без должного внимания и сочувствия. Иди и хорошенько все обдумай, а потом дай нам знать, к какому решению ты пришел. Успеешь до среды?

Через несколько дней неподалеку от Дели началось сооружение большой башни. Она возводилась с помощью техники, используемой при строительстве заводов по производству полупроводников: никаких органических материалов, ни пыли, ни грязи, дважды вдень дорогие машины осуществляли тщательную уборку помещений. После некоторых раздумий было решено отказаться от окон в здании, чтобы всякие посторонние влияния из внешнего мира не нарушали покой и спокойствие, царящие внутри. Раджив каждый день приходил смотреть, как идет строительство, заботясь о том, чтобы тюремный замок, который он готовил для дочери, создавался с любовью и заботой. Ведущему архитектору страны поручили спланировать абсолютно фантастический интерьер комнат Сапны, включающих в себя библиотеку, состоящую из трех тысяч томов, специально напечатанных на полиэфирной пленке, и зал для занятий музыкой, где стоял рояль, изготовленный на заказ и сделанный полностью из стали. В гостиной установили телевизор, принимающий лучшие каналы самых разных стран. Свет из внешнего мира не проникал в башню, а ключ от нее хранил один лишь Раджив. Внешние стены толщиной с голову человека были сделаны из железа. Вскоре сюда перевели Сапну.
Первые дни она занималась тем, что писала стихи и играла на рояле. Девушка владела лишь западным классическим репертуаром, однако интерпретировала его на основе индийской классической музыки. В своей системе изучения композиторов Сапна полностью игнорировала биографические моменты и их влияние на творчество гениев. Ей было все равно, почему Лист оказался в Париже, и не интересовало то обстоятельство, что Бетховен оглох. Она обращала очень мало внимания на исторические обстоятельства, благодаря которым возникло то или иное произведение, а также практически не разделяла их по жанрам: барокко, классика, романтизм, модерн и т. д. Вместо этого Сапна разрабатывала правила для понимания связей между аранжировкой мелодий и музыкой вселенной, преломляющейся в эмоциональном восприятии отдельного индивидуума.
Она использовала циферблат часов как карту, куда заносила результаты своих исследований. Каждое из 1440 градаций минуты должно было представлять определенную конфигурацию эмоций или природную истину (спустя какое‑то время ей потребовалось анализировать все до уровня отдельных секунд), а те в свою очередь соответствовали различным комбинациям музыкальной «квинтэссенции», которая может быть найдена в отдельных композициях. Она изобрела набор диаграмм, похожих на астрологические карты, чтобы производить сложные суждения, необходимые для раскрытия сущности каждого музыкального произведения, и, таким образом, поместить его в требуемом временном отрезке того или иного дня.
Проведя большую часть дня за устранением ошибок в своей системе и написанием трактатов, Сапна садилась к роялю и начинала играть весь репертуар. Она исполняла ту или иную композицию изо дня вдень чуть раньше или чуть позже, пока не удостоверялась, что попала в точку, а музыка звучит и резонирует как‑то особенно созвучно темной комнате, находящейся в центре большого города и озаряемой солнцем в течение двух славных минут в день. Большинство сюит Баха (и вопреки названию два ноктюрна Шопена) игрались утром, а прелюдии и фуги исполнялись глубокой ночью. По мере совершенствования системы девушке все больше казалось, что время являет собой утраченную тайну европейской классической музыки. Когда Сапна садилась за рояль и закрывала глаза, ожидая определенного часа (шесть часов и две минуты вечера), для которого предназначались вступительные аккорды последней сонаты для фортепьяно Бетховена, когда она ударяла наконец пальцами по клавишам, тогда вся другая музыка, которую кому‑либо приходилось слышать ранее, походила на неприятный шум, царящий в холле отеля. Появлялось ощущение, это возвращенная к исконным временным параметрам музыка воспарила к небесам, плыла от созвездия к созвездию и наполняла сердца люден неземной радостью, о которой они могли только догадываться. Толпы слушателей приходили к стенам башни, чтобы насладиться божественными звуками; они сидели, затаив дыхание, испытывая небывалый восторг.
Отец Сапны ежедневно навешал дочь. Всякий раз она узнавала нечто новое из книг или телепередач и обсуждала с ним. А Раджив любил дочь все крепче, чувствуя себя обязанным ей после того, как жена родила здорового и крепкого мальчугана. «Именно Сапна вернула мне способность оплодотворять женщину, находясь в таком почтенном возрасте, – размышлял он. – Именно она подарила мне наконец сына, заказанного доктору Холлу много лет назад». То обстоятельство, что его жена избегала встречаться с Сапной, вообразив, будто её первая, незаконная беременность явилась проклятием, с последствиями которого она не хочет иметь ничего общего, и тот факт, что новый, идеальный сын Раджива ненавидел Сапну с того момента, когда начал понимать, что у него есть сестра, впадал в ярость при любом упоминании её имени и презирал отца за его заботу о «ненормальной в башне», – все это лишь усиливало для Раджива двусмысленность той ситуации, в коей оказалась его дочь. Он постоянно страдал из‑за того, что приходится держать девушку в неволе. «Она вовсе не заслуживает такой ужасной участи», – думал он с горечью. Каждый вечер богач с разбитым сердцем покидал Сапну, запирая башню на ключ. Изо дня в день он задерживался все дольше, слушая музыку или обсуждая с дочерью прочитанные книги.
Сапна никогда не говорила отцу о том, что влюбилась в звезду телеэкрана. В человека, чья голова напоминала голову быка.

Тем временем уродливый мальчик по имени Имран подрастал, окруженный любовью и заботой приемных родителей. Жили они в ветхой книжной лавке на тихой улочке. Волны Аравийского моря ударяли в берег изобилующего минаретами острова, где находится гробница Хаджи Али. В маленьком магазинчике продавались не только всяческие книжки, начиная от путеводителей и кончая многочисленными изданиями Корана и поэзией на арабском, фарси и урду, но и духи, лекарства и брелоки с гравированными молитвами. Сюда часто приходили пилигримы из окрестных городков в поисках сувениров: пластиковых настенных часов с изображением на циферблате мраморной гробницы, чьи купола для пущей привлекательности покрасили в ярко‑красный и желтый цвета (надпись гласила, что часы показывают точное время и будут служить хозяину целую вечность!); календарей с изображением Каабы в окружении чудесных проносящихся мимо планет и красно‑зеленых полумесяцев; новых ковриков для молитв с великолепными золотыми минаретами и пальмами. Просыпаясь, маленький Имран видел перед собой мусульманские чудеса, сверкающие яркими красками на фоне ночного неба.
Мальчик рос медленно и как‑то неравномерно. У него развились широкие мускулистые плечи, а ноги оставались тонкими и короткими. Руки были слишком длинными для крохотного тела карлика, и с раннего возраста он ходил словно обезьяна, что вызывало презрение и насмешки у одноклассников. Более всего забавляли их форма и размер его огромной головы, которая с годами становилась все более массивной. Причем выступающие вперед нос и челюсть придавали ей явное сходство с головой быка. Повсюду в районе появились граффити, с восторгом иллюстрирующие тему противоестественных половых связей, приведших к рождению такого странного существа: веселые обезьянки, пристраивающиеся сзади к нарочито безразличным овцам, и яростные быки, преследующие соблазнительных прекрасных дев.
Серия рисунков, которые школьные власти постарались поскорее стереть, повествовала об истории женщины, жаждущей родить ребенка, которая с этой целью поедает сырыми яйца быка. Однако в результате беременеет не она, а её корова. Нарисовавший последнюю сцену негодяй весьма талантливо изобразил женщину, тайком в ночную пору проникающую в хлев, чтобы извлечь из утробы коровы окровавленное дитя. После этого она несет младенца в дом и кладет его на кровать между собой и мужем. Причем история рассказывается занудной и постоянно морализирующей козой.
Родители Имрана были крайне расстроены тем, что их сын должен терпеть несправедливые унижения, и в конце концов поддались его уговорам и позволили мальчику не ходить в школу. Теперь он все дни проводил в книжной лавке, поглощая один за другим поэтические сборники, а после читал стихи вслух, развлекая покупателей. Со временем слава о его незаурядных выступлениях распространилась по окрестностям, толпы заинтересованных слушателей стали стекаться к магазину. Те, кому не находилось места внутри, стояли на улице и завороженно слушали прекрасное чтение. При этом несуразность телосложения чтеца придавала еще больше выразительности декламации, которая захватывала любого слушателя. Из несоразмерной груди мальчика вырывались глубоко эмоциональные и торжественные звуки. С его помощью слушатели лучше понимали трудные стихи на фарси и архаизмы урду. До них доходило то, что хотел выразить тот или иной поэт. «Удивительно, – как‑то заметил один из слушателей, – что такой маленький мальчик поражает нас глубиной абсолютно взрослых чувств: передаст тоску влюбленного юноши по своей возлюбленной или стремление верующего познать Всевышнего. Мы опытные мужи и многое пережили в жизни, однако никогда еще не внимали таким страстным и проникновенным речам». Другой слушатель утверждал следующее: «Когда он говорит о страдании, которое испытывает душа, пребывающая в бренном мире и тоскующая по бессмертию, мы наконец‑то понимаем, какая мука быть странниками на земле и как прекрасна жизнь небесная, вечная!»
Сам вид Имрана, его сутулые плечи и массивная голова на высохшем теле символизировали весьма поэтичную тему о возвышенном религиозном духе, запертом в жалкой человеческой оболочке. Все, кто слушал его, могли теперь воспринимать поэзию только из уст мальчика.
Если Имран не находился в магазине отца, он отправлялся гулять. Внешний вид юноши вызывал страх и беспокойство у зажиточных и добропорядочных горожан, поэтому он предпочитал бродить по окрестностям, где людей не так легко запугать уродством. Он научился искусству казаться абсолютно незначительным человеком и совсем не привлекал к себе внимания в людных местах; незамеченным проскальзывал через оживленный центр города и внезапно появлялся в каком‑нибудь магазинчике, где приветствовал и обменивался рукопожатиями со знакомыми. Он водил дружбу с маргинальными типами, сделавшими состояние, занимаясь незаконным бизнесом. Все они любили мальчика за его умение рассказывать смешные истории, строя при этом такие уморительные гримасы, что слушатели просто покатывались со смеху. Среди друзей Имрана было десять человек, способных решить любую проблему. Люди обращались к нему с вопросами, где найти самый лучший чай, кто продаст самые дешевые запасные части для автомобиля, какой врач хорошо сделает аборт, как легко и быстро реализовать пятьсот мобильных телефонов.
Однажды днем Имран оказался в крошечном баре в районе Джуху, где его друзья частенько собирались, чтобы поиграть в карты и поговорить о делах. Электрическое освещение в заведении отсутствовало, слабый свет с улицы проникал сквозь зашторенные окна. Слышались приглушенные голоса уличных торговцев и слабый шум моторов проезжавших машин. Друзья выпивали, сидя под обширными томными опахалами, когда один из них вдруг заявил:
– А теперь Имран прочитает нам стихотворение.
Юноша хотел отказаться, однако ему аплодировали и всячески поощряли к выступлению, стуча пивными бокалами по столу. Наконец подошел сам бармен и стал настаивать на выступлении. Имран сдался и уступил уговорам. Он начал читать балладу так тихо, что присутствующие подались вперед, чтобы лучше его слышать.
Баллада повествовала о принцессе, жившей в давние времена. Король‑отец, королева‑мать и брат, принц, души в ней не чаяли. Красавица пела песни, при звуках которых все в природе разом умолкало и с упоением внимало восхитительному голосу девушки с золотыми волосами.
Но однажды принцессу похитило уродливое зловещее чудище, страстно желавшее заполучить золото её волос. Злодей обрил девушку наголо и запер в высокой башне отращивать новые волосы. Однако они росли так медленно, что монстр понял: пройдут долгие годы, прежде чем волосы станут такими же длинными и роскошными, как прежде. Тогда он принялся готовить всякие колдовские снадобья, дабы ускорить процесс роста. В этом месте Имран возвысил голос, подчеркивая коварство урода и смехотворность его усилий. Слушатели живо представляли себе злого монстра. Они зачарованно слушали рассказчика и хохотали до слез, когда мальчик строил страшные гримасы, перечисляя отвратительные мерзкие смеси, которыми негодяй растирал голову принцессы или подмешивал ей в чай.
Брат девушки впал в отчаяние после исчезновения сестры и отправился на её поиски. Долго же он искал принцессу по всему свету: исцарапал все тело колючками, каждый день его нещадно кусали злые насекомые. Однако он не сдавался. Наконец юноша услышал чудесный голос, звучащий в отдалении, и, приблизившись, понял, что поет его сестра. Да, её лицо показалось в крошечном оконце на самом верху высокой башни. Она тоже увидела брата и страшно обрадовалась. Увы, принц не знал, как освободить красавицу из плена. Путь в башню лежал лишь через дверь, которую постоянно держали на замке, А окно находилось слишком высоко от земли.
Тогда принц посадил дерево, которое должно было стать высоким и крепким, чтобы он смог влезть по нему наверх и спасти сестру. Каждую ночь юноша с любовью ухаживал за деревом, но оно росло очень медленно, поэтому днями он оплакивал судьбу принцессы, проводящей драгоценное время молодости в заточении. Его любовь была так сильна и бескорыстна, что грубые люди с затвердевшими душами, слушавшие рассказ Имрана, растрогались до слез и не могли произнести ни слова, ибо никогда никто не рассказывал им о столь сильной и чистой привязанности.
А злой урод нашел все‑таки рецепт, при помощи которого волосы принцессы должны вырасти в короткий срок. Как только он приложил мазь к голове девушки, у нее отросли длинные густые ослепительные волосы, достигающие колен. Монстр издал нечеловеческий крик восторга, немедленно обрезал чудные волосы и побежал продавать их.
Не успел он уйти, как принцесса схватила чашу со зловонной смесью и вылила её за окно. И тотчас юное деревце начало быстро расти, устремляясь прямо в небеса. Через несколько минут оно уже доходило до середины башни, оплетая белокаменные стены ветвями, покрытыми зелеными листьями. Принц карабкался вверх по стволу и поднимался вместе с ним. Вскоре дерево достигло окна, и принцесса с радостными поцелуями прыгнула в объятия брата.
Вот только дерево все росло и росло. Брат и сестра пытались спуститься вниз, а оно неизменно влекло их все выше и выше. Они делали отчаянные попытки сойти на землю, но теперь уже сама башня оказалась под ними, а молодые люди очутились прямо на небесах.
Как раз в этот момент чудище возвращается домой и сразу же догадывается о случившемся. В гневе хватает он огромный топор и начинает рубить дерево. Мощными ударами урод врубается в ствол, который в итоге начинает качаться и с ужасным грохотом падает на башню. От строения остается одна пыль. Принц и принцесса погибают.
Слушатели сидели в полном молчании.
Наконец кто‑то спросил:
– Почему они должны были умереть?
– А чего другого ты ждал? – отвечал Имран вопросом на вопрос, удивленный тем впечатлением, которое он произвел на своих друзей. – Они же были братом и сестрой, влюбленными друг в друга. Разве они могли пожениться и прожить счастливую жизнь?
– Не думаю.
Однако все пребывали в мрачном настроении.
Вдруг из темного уголка бара раздались аплодисменты. Там сидел человек, на которого никто ранее не обратил никакого внимания.
– Чудесно! Чудесно! Давненько я не видел такого выступления. У вас редкий талант, милостивый государь! Я бы желал взглянуть, на что еще вы способны. Вот вам визитная карточка, из нее явствует, что я являюсь старшим менеджером рекламной компании. Мне бы хотелось представить вас весьма влиятельным людям, с которыми мне посчастливилось познакомиться в Бомбее. Если вы, разумеется, не возражаете. Полагаю, они ищут именно такого человека, как вы. Вы изобразили абсолютно необычное чудовище. Устрашающий монстр показан с превосходным чувством юмора! Я предрекаю вам головокружительную карьеру! В наши дни осталось мало настоящих актеров.
Итак, после нескольких волнующих встреч и прослушиваний Имран превратился в талисман зубной пасты «Колгейт» в ходе одной из самых успешных рекламных кампаний, когда‑либо проходивших в Индии. Образ уродливого неудачника невообразимым образом ворвался в дома успешных и богатых людей, став культурным феноменом, о котором могли лишь мечтать самые прославленные фирмы. Дети подражали ему, играя во дворах школ, журналы распространяли бесплатные наклейки с его изображением, которые заняли место гнусных оскорбительных граффити на стенах ломов. Подростки находили в новом персонаже что‑то бунтарское, а родители позволяли им обезьянничать, надеясь, что по крайней мере у чад будут здоровые зубы.
А карьера Имрана только начиналась. Теперь все компании стремились заполучить его. Само уродство юноши являлось воплощением всякого рода опасностей, угрожающих среднему классу: бактерии, преступность, бедность, непродуманные покупки. В течение короткого времени его лицо стало одним из самых узнаваемых в Индии наравне со звездами Болливуда и лучшими игроками в крикет, чьи портреты красуются на коробках с овсянкой и баночках с безалкогольными напитками. Он был антигероем, зачисленным в пантеон прекрасных и совершенных кумиров средств массовой информации.
Однако настоящий звездный час Имрана наступил после того, как он снялся в роли демона Раваны в восьмичасовом телесериале «Рамаяна». Полностью показанный в День независимости фильм был признан величайшим событием в жизни страны. Изумительные компьютерные эффекты, состав актеров, состоящий из суперзвезд, неординарная интерпретация древнего мифа – все это делало картину столь необычной. Компьютерная техника позволила установить девять голов на широкие плечи Имрана. Все выглядело очень жизненно и вместе с тем сказочно и очаровательно. По общему мнению, именно персонажу Имрана фильм был обязан своим необыкновенным успехом. Демон отличался удивительной самобытностью и необыкновенной притягательностью. Женщины по всей стране с замиранием сердца следили затем, как зловещее создание похищает Ситу у прекрасного принца, пытается принудить её предать Раму и стать королевой демонов. Тем не менее зрители чувствовали глубину его страсти, с какой не приходилось встречаться в повседневной жизни. Несмотря на все отвращение к нечистому духу, которому никогда не добиться своего, они были так очарованы происходящим, что в глубине души надеялись на то, что Сита уступит, и Равана предстанет пред ними любящим и щедрым любовником. Когда же Хануман и его орды компьютерных обезьян обрушились на Ланку и в итоге победили демонов, зрительницы с некоторым недоумением и даже сожалением наблюдали за тем, как Сита возвращается к своему добродетельному мужу.
Жизнь Имрана в корне изменилась. Он стал богат и знаменит. Сотовый телефон не умолкал, Имрану постоянно предлагали новые высокооплачиваемые роли. Однако юношу пока не приглашали на званые вечера, устраиваемые богатыми людьми, он оставался аутсайдером и не появлялся на светских раутах Бомбея. Свободное время юноша по‑прежнему проводил в мелких барах на задворках города, даже в большей степени, чем ранее, избегая гламурный центр. Однако старые друзья стали относиться к нему недоверчиво после того, как Имран внезапно разбогател и вписался в истеблишмент, а новые казались слишком юноше подозрительными. Страдая от одиночества, он начал все чаще размышлять о глубоком и сильном желании, которое посещало его с тех пор, как он помнил себя. В силу непонятных причин Имрану казалось, что это чувство каким‑то образом связано с таинственным человеком, который появляется каждый год в день его рождения и дает деньги его родителям. Юноша решил узнать всю правду.

Итак, в свой день рождения Имран стоял напротив книжного магазина, поджидая безупречно одетого человека, который ежегодно приходил сюда, передавал родителям пакет с деньгами, о чем‑то шептался с ними на задворках и затем исчезал. Имран много раз спрашивал родителей, что это за посетитель, но они так и не открыли ему тайну.
Человек прибыл, как обычно, около полудня, а когда он распрощался с родителями, Имран последовал за ним. Незнакомец шел быстро, понимая, что дорогой костюм привлекает к себе внимание, два раза свернул за угол, открыл заднюю дверцу черного «мерседеса», скрылся в нем, и машина тотчас помчалась на север по Марин‑драйв. Имран остановил такси.
– Следуй за этим автомобилем! – велел он шоферу.
Они проехали мимо ветхих британских построек, маневрируя между множества других машин, выбрались на массивную бетонную эстакаду, откуда видны большие шиты с изображением кинозвезд, в чьей тени люди ищут прохлады, промчались мимо волнообразного городка с домиками из рифленого железа с парусиновым покрытием, которые тускло отражались в возвышающихся неподалеку башнях крупных корпораций, и наконец приблизились к аэропорту.
Таинственный незнакомец купил билет бизнес‑класса до Дели, а Имран – эконом‑класс на тот же самолет. Он надел свободную одежду, чтобы выглядеть выше ростом, и старался ничем не привлекать к себе внимания. Кажется, никто не заметил, что рядом находится сошедшая с небес звезда телеэкрана.
Солнце уже клонилось к закату, когда автомобиль жертвы, преследуемой Имраном, остановился возле особняка Раджива. Имран стал расспрашивать местных обитателей, кто живет в этом доме.
– Здесь живет очень богатый человек, – сообщил нищий с копной седых волос на голове. – И крайне жестокий. Ходят слухи, что он запер родную дочь в высокой башне. Она исполняет там чудесную музыку, однако отец не позволяет ей покидать место заточения.
– А где находится эта башня? – спросил Имран.
– Далеко отсюда. Но я могу проводить вас.
– Прошу вас, сделайте одолжение.
Взглянув в последний раз на дом, юноша вдруг осознает, что в прошлом здесь произошла какая‑то катастрофа. Огромные дыры в крыше и стенах были заделаны не тем материалом, из которого строили весь особняк. Имран гадал, что за беда могла произойти с постройкой, стоящей на такой респектабельной улице.
Подойдя к башне, он увидел, что освещен лишь один вход в нее. и в темноте трудно представить, насколько она велика. Имран сжал руку в кулак и ударил им в стену. Сталь оказалась весьма толстой. Он с недоверием осмотрел странное сооружение.
– Богач держит здесь свою дочь?
– Да. Все в округе знают об этом.
– Она взрослая?
– Наверное. Только никто не видел её уже несколько лет.
– Но почему он заточил дочь?
– Не могу ответить на такой вопрос.
Они услышали звуки рояля и замолкли. Музыка была настолько удивительной, что Имран непроизвольно опустился на колени. Казалось, одновременно играли десять рук, принадлежащие небесным созданиям, обладающим знаниями, которые недоступны простым смертным. Они будто передавали посредством музыки свои представления о вечной красоте. Наконец волшебные трели превратились в божественный свет, на миг ослепивший Имрана, а мелодии пробили небеса, образовав постепенно, по мере того как становился ясен смысл сочинения, туннель, ведущий в дали, к которым юноша стремился всю свою жизнь. А потом небеса разверзлись и словно бы исчезли. Музыка смолкла.
Имран не дышал и не шевелился. Какое‑то время он не мог произнести ни слова. Стоял на коленях, обняв руками свою огромную голову. Потом посмотрел вверх.
– Мне необходимо встретиться с ней.
– Не знаю, как добиться этого. Еще никому не довелось увидеть ее.
– Я найду какой‑нибудь способ.

Несколько дней Имран исследовал отдаленные районы незнакомого города в поисках людей, способных помочь ему проникнуть в башню. Он вступал в разговоры с владельцами магазинов и ресторанов, завязывал знакомства, ночи напролет сидел у костра рядом с бездомными, чтобы утром попасть на прием в офис для собеседования, обзванивал сотни должностных лиц по мобильному телефону. Все напрасно. И все же в конце концов его усилия принесли свои плоды. Он собрал небольшую команду из людей, умеющих обращаться со взрывчаткой и огнестрельным оружием.
Одетые в черное, они под покровом ночи собрались возле башни. Разоружили, связали и заткнули рот сонному часовому, после чего занялись подготовкой к взрыву. Эксперт‑подрывник похлопал по стальной башне, будто по плечу лучшего друга.
– Мне кажется, толщина стены составляет восемь дюймов. Никакой взрыв не пробьет ее. Шуму мы наделаем, однако до нашей крошки так и не доберемся. Стена собрана из восьмифутовых панелей, сваренных вместе. Так что надо взрывать места соединений. Не беспокойтесь, дело пустячное. Все равно что удалить человеку глаз.
С этими словами специалист и его товарищи начали со страшным скрежетом сверлить стальную обшивку башни.
– Ради бога, потише! – шептал Имран.
– Вы хотите проникнуть внутрь? – Эксперт окинул Имрана взглядом знатока своего дела, который не терпит дилетантских советов, и юноше оставалось лишь подчиниться. Вновь завизжали дрели, впиваясь в гладкую стальную стену, рассыпая во все стороны серебристые искры. Имрана пугал шум, он осматривался по сторонам, с ужасом ожидая появления агентов из службы безопасности. Однако никто так и не явился, а в панели появилось двенадцать одинаковых отверстий, которые подрывники начиняли веществом, похожим на халву.
– Давайте еще раз обсудим наши действия. Взрыв пробьет стену. Всем нужно держаться поодаль. После этого вы трое врываетесь в башню с факелами в руках. Запоминайте дорогу назад. Как только выберетесь наружу, сразу же направляйтесь направо к фургону. Готовы?
Имран окинул взглядом мрачную башню. Он не мог отделаться от мысли, что уже когда‑то видел ее. Сердце бешено стучало у него в груди.
Прогремел мощный взрыв, и массивная панель упала на землю, подняв тучу пыли. Оглушенный силой взрыва юноша все же взял себя в руки, собрался, схватил фонарь и бросился к отверстию в стене. Вбежал в помещение и замер.
В ярком электрическом свете, кутаясь в шаль, стояла перед Имраном дрожащая девушка и смотрела на него широко открытыми глазами. Он застыл на месте, пожирая её взглядом. Она казалась ему удивительной красавицей. Их взгляды встретились. Неким таинственным образом они почувствовали родство между собой. Уже то, что она существует, казалось Имрану крайне удивительным. Тем не менее её образ, смутный и дрожащий, будто отражение на воде, постоянно присутствовал в его подсознании и только теперь вдруг обрел четкую реальную форму. Все правильно. Тогда почему же в этот сладостный миг, когда он хотел бы остановить мгновение, его отвлекают посторонние и малопонятные мысли, не имеющие никакого отношения к происходящему в данный момент? Имран слышал стук механизмов, будто набирается номер большого сейфа, и вот он уже открывается, однако это не восьмифутовый квадратный вход в металлическое хранилище, a канал, соединяющий миры. Но все они вдруг стали едины, сделав смешными и ненужными страстные мечты и дерзкие устремления любимых им с детства поэтов. Чудесная встреча привела Имрана в полное замешательство. Время перестало существовать. Он понимал, что его зовут, что пора выбираться из здания и вести за собой банду вооруженных злоумышленников, но не мог сдвинуться с места. Желания, бурлившие в нем всю жизнь, воплотились в образе прекрасной женщины. Имран слышал громкие крики:
– Что происходит? Вытащите его оттуда! Надо сматываться, пока не поздно!
Но взгляд Сапны заворожил юношу.
– Мне опять снится сон? – спросила она в недоумении. – Или на сей раз ты действительно пришел сюда?
Имран, ощущая себя полным идиотом, продолжал стоять и тупо смотреть на нее. Наконец он собрался с мыслями и хотел уже ответить, но в этот момент подручные схватили их с Сапной и потащили вон из башни.
У Имрана кружилась голова. Он словно в тумане шел, куда его вели. Рядом мелькали огоньки, все вокруг как‑то изменилось. Необходимо было срочно понять, что же происходит.
Они окружены. Полицейские стоят кольцом с пистолетами в руках и освещают их фонариками.
– Ты просто идиот, – крикнул Имрану специалист по взрывчатке. – Из‑за твоей медлительности мы все попали в переделку.
Они побросали оружие. Всех согнали в одну группу и надели наручники. Странно, но ночь все не кончалась. Глаза болели от мерцающих красных и синих огней полицейских машин. Старшин офицер говорил по телефону:
– Мы взяли шесть человек. Один из них калека. Напоминает мне кого‑то, не могу вспомнить. Девушка тоже здесь… Министр обороны? Но почему? Сейчас три часа ночи. А, понимаю… Буду ждать вашего звонка.
Всех арестованных уложили на землю. Начался дождь. Зазвонил телефон.
– Да? Здравствуйте, сэр. Да… Похож на карлика… Вы совершенно правы. Голова как у быка… Раджив Малхотра? Понимаю… Мы примем все меры предосторожности. Все сделаем как надо, не беспокойтесь. Да, я знаю, где это находится… Девушку тоже? Не думаю, что она замешана в этом деде, сэр… Она не похожа на преступницу… Разумеется. Слушаюсь.
Итак, перед самым рассветом Имрана и Сапну заперли в соседних палатах хорошо охраняемого заведения для душевнобольных, находящегося в неприметном местечке за городом.

В течение трех дней высокопоставленные правительственные чиновники занимались исключительно делом Раджива Малхотры. Он сам попросил три дня для проведения собственного расследования. Все это время его дочь должна была находиться в специальном учреждении вместе с уродливым существом, который оказался звездой сериала «Рамаяна», а также персонажем многочисленных рекламных роликов, чьи создатели ужаснулись, узнав, что необычное создание, которое они из жалости спонсировали и обогатили, в реальности является куда большим мерзавцем, чем тот несчастный, роль которого он разыгрывал на телеэкране. На деле он оказался представителем низших классов, одиноким волком с дурными наклонностями. Его не смогли облагородить даже богатство и слава, и он продолжал якшаться с подозрительными личностями. Получается, что наш герой – закоренелый преступник, уничтожающий под покровом ночи частную собственность и проникающий в чужие владения, обуреваемый, вне сомнений, низменными страстями, ради удовлетворения коих готов пойти на все. Негодяй придумал изощренный план, покушаясь на честь дочери представителя одного из самых почтеннейших семейства города. Никто не понимал, почему Раджив Малхотра взял на трехдневный срок под свою защиту отвратительного субъекта, но спрашивать о причинах поведения столь влиятельного господина было бы крайне неосмотрительно. В течение трех дней министр обороны, заведующий психиатрической лечебницей, начальник полиции и Раджив Малхотра обменивались телефонными звонками. Официальные лица сердились на бизнесмена: он не сдержал своего обещания в отношении дочери, не сумел должным образом позаботиться о ней без вмешательства государства. Больше никаких поблажек ему не будет. Миллиардеру не разрешалось посещать лечебницу и разговаривать с новыми пациентами.

Сапна не спала трое суток. Днем и ночью она стояла у окна в своей комнате на пятом этаже. Внизу находился хорошо ухоженный сад. Возле самого здания недавно посадили саженцы. Вместе с полицейскими девушку сторожил её брат, идеальный сын Раджива, которого Сапна знала лишь по фотографиям. Высокий и красивый юноша, он взял на себя обязанность обеспечить надежность охраны сестры и наблюдал за её окном с ненавистью в сердце.
А она все смотрела в окно, вспоминая те эпизоды телевизионного сериала, в которых десятиглавый демон Равана пытался соблазнить непорочную Ситу. Ах, какие только слова он не придумывал, добиваясь своей цели! И с какой страстью произносил их!
О, как она любила голос человека, которым горел таким желанием, и сколько раз мечтала о том, чтобы её тоже похитили из заточения. Какое же стечение обстоятельств, какой таинственный ход событий привел к ней незнакомца, пробравшегося в башню сквозь прочную стену тюрьмы? Какой дух позволил мечте девушки полностью воплотиться в реальности?
Три дня Сапна без конца размышляла о происходящих с ней чудесах. А потом уснула.

Имран проснулся и увидел, что находится в комнате, в которой нет пола, а сам он держится за решетки окна побелевшими от напряжения пальцами. На стенах повсюду появлялись набухшие почки, из которых тотчас начинали расти зеленые побеги. Они замирали на мгновение, как бы дожидаясь команды из центра растительного мира, вдруг определяли направление и устремлялись вверх сквозь потолок, образовывая большие толстые ветви и разрушая при этом всю палату. Имран посмотрел вниз сквозь решетки, на которых висел. Молодые саженцы превратились в огромные деревья с макушками, уходящими в небо, и ветвями, пронизывающими все здание словно в поисках жертвы. И вот – о чудо! – прямо у него на глазах они отрывают здание от фундамента и уносят его ввысь. Постройка наклонилась, и Имран оказался на стене. Решетки вылетели из окна и упали на землю, которая осталась далеко внизу. Кирпичная перегородка, отделявшая его от сестры, рухнула. Он увидел перед собой крепко спящую Сапну.
Имран стал трясти ее, пытаясь разбудить. Наконец девушка проснулась, и они побежали, прыгая через расселины, образовывающиеся у них под ногами, пробираясь через пыльные коридоры, заваленные битым кирпичом и заполненные людьми. Повсюду им встречались пациенты лечебницы, одетые в белое. Они безудержно смеялись, наблюдая за тем, как невидимые руки открывают двери их палат. Больные выходили в коридор, что‑то бормотали и вскрикивали, когда пол уходил из‑под ног и они на спинах катились вниз. Некоторые инстинктивно сбивались в небольшие группы и устремлялись к центру здания, где находилась лестница, по которой можно было спуститься в сад. Множество белых фигур устремились вниз, в то время как деревья раскачивали дом из стороны в сторону. Вдруг строение раскрылось словно цветок, его центральная часть выпала и с грохотом посыпалась на землю. Над ними синело небо, а далеко внизу – чернела земля. Вокруг подобно амфитеатру раскинулись остатки больницы, за края обрушившихся стен цеплялись люди, они уже едва держались и готовы были упасть в страшный колодец, на дне которого их ждала груда камней и арматуры.
А возле служебного входа на территорию лечебницы идеальный сын Раджива, дежуривший вместе с полицейскими, с ужасом наблюдал за тем, как подобно осиному гнезду здание разваливается на части. Он видел, как оттуда сыплются белые куколки, исчезая неизвестно где, грозя проникнуть в город и отложить новые яйца безумия в трущобах и в канализации. Однако Сапна и её сообщник не должны сбежать подобным образом. Юноша выхватил винтовку у мирно спящего полицейского и начал взбираться вверх по одному из деревьев.
Имран и Сапна висели на краю раскачивающегося дома‑дерева, когда вдруг раздались выстрелы. Брат повлек сестру за собой.
– Быстрее, надо прыгать.
Однако пуля уже поразила девушку, и она лежала, бездыханная, на его коленях. Кровь сочилась из её бедра и заливала пол. А пули все летели, обрывая крики безумных людей и вонзаясь в штукатурку стен. После того как кровь Сапны пролилась на землю, рост деревьев замедлился, как бы попав в ритм с её слабо бьющимся сердцем, и наконец вообще прекратился. В разрушенном бедламе воцарилась тишина. Только ветер печально вздыхал в ветвях деревьев да где‑то в отдалении слышалось протяжное завывание муэдзина, призывающего правоверных к утренней молитве. Сапна лежала неподвижно, бледная как полотно.
Имран с ревом бросился на стрелка, своего брата. Он пробирался сквозь сухие сучья и перемычки окон, широко расставив огромные руки. Он несся вперед в таком стремительном и бешеном порыве, что противник не успел даже перезарядить винтовку. Имран выбил у него из рук оружие и, широко раскрыв рот, из которого только что исторгались самые изощренные ругательства, впился в горло негодяя. Он крепко сжал его голову руками и одним резким движением свернул ему шею. Какое‑то время Имран не отпускал свою жертву, отравляя её ядом гнева. Потом, когда тело брата, о существовании которого Имран даже не подозревал, совсем обмякло, он бросил его на землю.
С чувством, что все кончено, Имран вернулся туда, где лежала Сапна. В отчаянии перешагнул через сплетение ветвей, приблизился к кольцу из людей в белом, склонившихся на девушкой. Они расступились при его появлении. Он опустился на колени возле сестры и вдруг увидел нечто чудесное.
Сапна лежала с крепко закрытыми глазами, ровной глубоко дыша. Её тело светилось здоровьем. Рана уже зажила, а небольшое растение, пробившееся сквозь стену, образовывало тень у её изголовья, зашитая девушку от лучей восходящего солнца одним‑единственным листом. В смятении Имран прикоснулся к щеке девушки. Она открыла глаза и увидела перед собой его полное страдания лицо.
– Что случилось? Я так крепко спала…
Имран кивнул, не произнеся ни слова. Она взяла его руку и встала. По широкому, надежному стволу дерева они спустились на землю и ушли прочь от странного места.

Рано утром вдалеке от центра города начальник полиции проснулся от настойчивого телефонного звонка. Вскоре все имеющиеся в наличии силы были мобилизованы, однако было поздно. Небольшое подразделение полицейских, охранявших лечебницу, не сумело остановить поток убегающих пациентов, которые устремились в город. Тысячи людей в белых одеждах на рассвете заполнили улицы: они сидели рядами на обочинах и наблюдали за тем, как торговцы устанавливают свои палатки. Некоторые раздевались наголо, бросались в фонтан и начинали радостно плескаться и брызгаться, весело призывая прохожих. Иные больные заходили в дома и усаживались за столы, удивляя людей, собравшихся к завтраку. Многие беглецы устраивались поспать на прохладном мраморном полу мечетей и буддистских храмов. Другие играли с бездомными собаками, проливали искренние слезы при виде разбитого автомобиля, стоящего у края дороги, залезали в повозки рикш и требовали отвезти по указанному адресу, беззаботно пробовали фрукты с лотков, пока владельцы были заняты торговлей и не обращали на них внимания. Двое стариков взялись за руки и прыгали, словно дети, спорили, обсуждая маршрут, временами вели неспешную беседу, будто два пенсионера, вышедшие на утреннюю прогулку, при этом неестественно высоко задирая вверх головы и помахивая воображаемыми тростями. В такой суматохе Имрану и Сапне не составило труда затеряться в толпе и исчезнуть в пригородной зоне, пропахшей запахом теплого навоза.
Они укрылись на заброшенной ферме в домике с обвалившейся крышей. Лежали под роскошным звездным небом. Имран вспоминал серебряные луны и неведомые планеты, мелькавшие над ним в раннем детстве.
Они торопливо и страстно занялись любовью, которая на миг разъединила их, а потом вновь сковала в сладком нектаре наслаждения.
Потом любовники спали, а когда наконец проснулись в самый разгар жаркого дня, то оказались в благословенной тени зарослей манго и гибискусов.

Пока дети Раджива Малхотры – про Имрана он никогда не вспоминал – росли, сам богач осунулся, так и не оправившись после постигших его испытаний. Он стал худым иссохшим стариком; плоть свисала с его костей подобно забытому белью на веревке. Его больше не волновал бизнес, и Раджив жил лишь надеждой на то, что скоро отойдет от дел и передаст свою обширную империю любимому сыну.
Но вот однажды другой сын, от которого Раджив в свое время отказался, вернулся, чтобы похитить его дочь из хорошо укрепленной башни, расстроив привычный порядок установленных вещей.
В течение трех дней, милостиво выделенных ему на размышление представителями власти, Малхотра пытался осмыслить обстоятельства, приведшие к встрече Сапны с Имраном. Когда взошло солнце четвертого дня, миллиардер осознал свою вину перед отвергнутым сыном и уже был готов звонить министру внутренних дел и согласиться с любыми требованиями. Если нужно, он построит две новые башни.
Однако все вышло не так, как предполагал Малхотра. Когда он уже собирался набрать номер министра, зазвонил телефон. Полиция сообщала о том, что один из его сыновей погиб после того, как застрелил нескольких ни в чем не повинных людей, а двое других детей исчезли.
– Ужасная трагедия, сэр. Вы лишились единственного сына и наследника. Мы разделяем ваши чувства.

Той ночью скорбь наполнила все его существо, и Раджив был вынужден признать, что никакого будущего у него нет. В то время как оставшиеся в живых дети, Сапна и Имран, предавались любви в ветхом сельском домике, в экстазе сливаясь друг с другом и наслаждаясь дарованной им свыше близостью, Раджив почувствовал нечто похожее на облегчение. И наконец‑то впервые в жизни уснул крепким мирным сном.

О Боже, Боже, Боже!
Мы всю ночь можем рассказывать истории!
Он просто светился от радости.
– Когда я был студентом в Токио, мы частенько проводили ночи таким же образом. Самый дешевый вид развлечения в студенческие годы! Но мы рассказывали совершенно другие истории. Боже, какая чудесная притча о красивой девушке и уродливом карлике! Они так и не поняли, что приходились друг другу братом и сестрой! Любовь – странная штука. Разве вы не согласны со мной? Со стороны она кажется банальной и обычной, однако в каждом отдельном случае происходит нечто особенное. По крайней мере мне так кажется. Поверьте, я не психолог и не эксперт в любовных делах. Вовсе нет.
Он вынул из кармана брюк фляжку, отвинтил пробку и сделал большой глоток. Потом предложил выпить соседям. Все вежливо отказались, кроме одной девушки, которая с благодарностью приняла фляжку.

Дом картографа из Франкфурта
Четвертая история

Жил когда‑то во Франкфурте картограф по имени Клаус Кауфман. Всю жизнь он коллекционировал всевозможные карты, компилируя их по электронному плану в соответствии с особенностями нашей планеты:

Воздушные маршруты
Археологические раскопки
Системы каналов
Климат
Урожаи
Демография
Электросистемы
Строительные проекты
Законодательство
Природные ресурсы
Почта
Индекс цен
Образцы камней и почвы
Морские пути
Сети телекоммуникаций
Ну и так далее.

Он встречался с разными людьми, которые знали хоть что‑то о разных, пусть крошечных частях мира. Удалось добиться даже беседы с министром путей сообщения и с чиновниками, занимающимися муниципальным планированием. Кауфман добился у функционеров разрешения подключиться к их компьютерным системам, чтобы его карта постоянно отражала новые сведения по любой интересующей теме. Компьютеры отвечали на вопросы, имеющие отношение к картографии, пересматривая и корректируя по ходу уже существующие документы. «После того как я закончу составление своей карты, – шутил Клаус, – моим коллегам придется заняться другими планетами!»
Однажды он отправился в Турцию, где надеялся получить от официальных лиц полную и достоверную информацию о передвижении судов по Черному и Средиземному морям. Здесь тогда происходили значительные изменения, и в его карте региона обнаружились неточности, что крайне раздражало владельца.
– Вы прибыли по адресу, – заявил холеный чиновник министерства транспорта, сидящий в кабинете, где гудели большие желтые вентиляторы, а секретарь подавал стаканы с чаем, который Клаус недолюбливал. – Знаете, мою родину называют перекрестком трех континентов. Турция является единственной страной, омываемой Средиземным и Черным морями, а подсчет кораблей на Босфоре – наше любимое занятие. Разумеется, я предоставлю информацию, в которой вынуждаетесь. Нет проблем. Пейте чай, пожалуйста.
Клаус проигнорировал его предложение.
– Однако я хочу извлечь небольшую пользу и для себя, оказывая вам услугу. Понимаете, что я имею в виду?
Клаус старался не поддаваться на фамильярность чиновника и терпеливо ждал, каковы будут условия сделки.
– Видите ли, Босфор просто переполнен кораблями, которые приходят из Средиземного моря, чтобы забрать нефть в странах, омываемых Черным морем. Вследствие этого безопасность нашего побережья находится под угрозой. Мы уже многие годы пытаемся воздействовать на международную общественность, чтобы она способствовала созданию прямого нефтепровода из Баку к турецкому средиземноморскому побережью. Нам просто необходимо разгрузить отечественные порты. Мы весьма благодарны за поддержку нашим американским друзьям, которые, естественно, не хотят, чтобы нефть оставалась в руках таких изгоев, как Россия и Иран. Дискуссии по этому поводу идут уже не первый год. Полагаю, если вы обозначите нефтепровод на вашей карте, это сыграет нам на руку, и дело сдвинется с мертвой точки. Не стоит откладывать предприятие в долгий ящик. Предлагаю нанести визит моим южным коллегам, чтобы вы смогли лично увидеть, как ведутся работы по сооружению нефтепровода. Вы также извлечете пользу и для себя: такая информация сделает вашу карту, как бы лучше выразиться, более предсказуемой. Разве я не прав?
Клаус уже давно с тревогой наблюдал за политическими играми, ведущимися вокруг создания нефтепровода Баку – Тбилиси – Сейхан, и надеялся на благоприятное разрешение проблемы.
– Я поеду. Скажите, с кем я должен встретиться.
– Мой секретарь Оцкан сообщит вам имя высокопоставленного чиновника в Сейхане. Он мой старый друг и сделает для вас все необходимое.
Следующим утром ровно в восемь часов Клаус покинул отель «Шератон» в Анкаре, погрузил свои вещи на заднее сиденье взятого напрокат автомобиля и выехал со стоянки. У ворот он остановился, внес название «Сейхан» в спутниковую навигационную систему, и женский голос доверительно сообщил ему на хорошем английском, что расстояние до места назначения составляет 515 километров.
Светило яркое солнце, на небе не было ни облачка. День сулил удачу. В сверкающих витринах международных магазинов весело отражались уличные сценки – люди читали газеты и говорили по мобильным телефонам. Мужчина в инвалидном кресле приклеивал плакаты с изображением Ататюрка на дверь покинутого магазина. Цель, которую преследовал Клаус, не позволяла ему задерживаться надолго, однако он не без удовольствия впитывал в себя впечатления от увиденного. Некоторое время он вел машину по утренним улицам, следуя указаниям электронного голоса, а потом город скрылся из глаз, и картограф понесся на юг по скоростному шоссе.
Какое‑то время Анкара еще не отпускала его: мелькали автомобильные салоны, новые отели, блеклые склады, сады, огороды и бесконечные каркасы строящихся жилых домов, где даже в такой ранний час кипела работа. Но вскоре городские постройки остались позади, лишь изредка по сторонам стояли аккуратные белые домики. А потом даже они исчезли из вида, уступив место сплошному бетону и камню.
Прямая ровная дорога вела вниз через местность сухую и жаркую, как внутренность печи. Клаус включил кондиционер. Его обдал шипящий поток свежего воздуха, вмиг охладившего кабину. Он повернул ручку радиоприемника – приторная турецкая поп‑музыка раздражала его. Стал искать на волнах что‑то более приемлемое, пропуская религиозную какофонию и буйный рок, пробираясь сквозь потоки электронной музыки, и наконец остановился на трансляции оперы Бартока «Замок Синей Бороды». Он увлеченно слушал пение бедной Юдифи, которая со страхом открывала двери замка своего ужасного мужа.
Солнце стояло высоко над огненными кратерами и обелисками, лишь несколько одиноких оливковых деревьев произрастали на каменистой почве. Клаус представить себе не мог, что на земле могут быть такие пустынные места. Утро испарилось, уступив место знойному полудню, и солнечный диск разлился по всему небу, побелевшему от жара. Черная дорога превратилась в зеркальную полосу, исчезающую в ослепительно ярком свете. Горизонт дрожал, будто больной в лихорадке. На приборной доске температура в машине обозначалась цифрой 21, а рядом с ней высвечивалось число 48 – такая жара стояла на плато. Клаус понял, что совершенно не продумал свое путешествие: надо было прихватить хотя бы бутылку воды.
Электромагнитные свисты и завывания стали примешиваться к мелодичному сопрано Юдифи. Клаусу хотелось дослушать оперу, он надеялся, что после следующего спуска с холма качество приема улучшится. Однако голос певицы постепенно вообще затих и исчез, слышалось лишь невнятное бормотание и звуки, напоминающие стоны гигантских подводных чудовищ.
Мотор прислал тревожное сообщение: замигал красный огонек, предупреждая о перегреве.
– Черт возьми! – вскричал Клаус, ударяя руками по рулю. Не хватало еще застрять в этой пустыне.
На следующем повороте он свернул с шоссе. Поблизости должна быть деревушка, где можно достать воды, еды и охладить мотор. Надо передохнуть, а вечером вновь отправиться в путь. Жара просто сводила его с ума.
Он проехал около двенадцати километров, не встретив ни одной постройки или живого существа. Обезумевшая навигационная система продолжала указывать на Сейхан, настаивая на том, чтобы он развернулся в безопасном месте, однако Клаус упорно ехал все вперед и вперед в поисках селения, где можно найти пристанище.
Вдруг педаль под ногой перестала слушаться, машина заглохла и остановилась. Кондиционер отключился, и температура немедленно начала расти. Автомобиль не заводился, Клаус отчаянно потел, прилипая к сиденью. «Если я останусь здесь, то непременно умру от жары», – подумал он.
Попросить помощи?… Увы, мобильная связь здесь не действовала.
Картограф вышел из машины. Солнце безжалостно жгло голову, защищенную лишь густой шевелюрой, порывы ветра обдавали тучами пыли, которая сразу же прилипала к влажному телу. Он снял рубашку и повязал ею голову. Взял с собой ноутбук, договор о прокате машины и продолжил путь пешком.
Жара, кругом одна только жара. Он ничего не видел в условиях такого безумного зноя, не в силах был принимать какие‑то решения. Дыша во всю силу легких, он отдавал беспощадной пустыне последнюю влагу. Ноутбук выпал из рук где‑то по дороге. Наконец в голове раздался голос: «Какая на удивление быстрая и легкая смерть… Но как не хочется умирать в чужой Турции».

Влажную пленку пота на груди освежает ветерок; самая прохладная часть – вокруг сосков. Царит мрак, в котором просыпаются мертвецы. Вечная, лишенная света приграничная область ада, где пребывают души праведников, умерших до пришествия Христа, и порой чувствуется лишь легкое дыхание свободного ветерка, веющего среди небесных звезд.
Руки. Мягкие нежные руки ангелов. Они терпеливо впитывают в себя огонь. Кладут прохладную ткань на его голову. Вытирают горячий пот под мышками и на ступнях ног. Тихо движутся рядом, колыша воздух. Льют живительную влагу ему в горло.
Спустя некоторое время он понимает, что тело начинает дышать.
Ноздри раздуваются, грудь волнуется.
Возможно, удастся открыть глаза.
Вокруг все еще темно. Он лежит на матрасе, постеленном на полу. В некотором отдалении видно небольшое отверстие – неровное, каменистое. За ним сплошное небо. Когда глаза привыкают к темноте, становятся видны каменные стены. Все ясно, это пещера.
У входа появляется освещенный огнем силуэт. Клаус понимает, что перед ним женщина с большой лопатой водной руке, а в другой – да что ж это такое? – четыре или пять мертвых птиц с зажатыми в кулаке хвостами. Она похожа на старуху, подвигается очень живо. Кладет лопату на землю и подходит к Клаусу. Даже в слабом свете видно, как горят её голубые глаза на фоне оранжевого платка, повязанного на голове.
– А, проснулся. Как ты себя чувствуешь?
– Спасибо, хорошо.
– Ты был на грани жизни и смерти, мой друг! Еще бы немного и… Повезло, что я нашла тебя. Очень повезло. А вот стервятникам ничего не досталось. Они уже готовились к праздничному пиру. Ты походил на кусок старого твердого мяса, когда я принесла тебя сюда три дня назад.
К своему стыду Клаус вдруг понял, что лежит практически голый, в одних трусах. Он поспешно закутался в простыню.
– Одежда бы тебе не пригодилась. Ты, похоже, городской человек. Вы иногда ведете себя безрассудно. Отправляетесь в путь и совершенно не заботитесь о последствиях. Наверное, вас не учат, как функционирует тело.
– Спасибо, что выручили меня. Я вам очень благодарен.
– Мы знаем, как помочь людям, страдающим от жары. С нами, местными жителями, такое тоже нередко случается. Тела устроены одинаково – что у селян, что у горожан. Хотя я знаю, вы думаете иначе.
Она опустилась на стул возле матраса, положив птиц на колени. Поставила ноги на маленькую табуретку и начала энергично выщипывать перья.
– Поешь сегодня немного мяса. Ты очень ослабел. Вот я поймала нескольких овсянок.
Пещера была убогой, но чистой: деревянный шкаф, набитый одеждой, стоял у одной стены, рядом с ним – два стула и стол, у входа аккуратно разложены разнообразные стальные кастрюли. Полотенца и простыни висели на веревках, натянутых у другой стены. Рядом висела его грязная и мятая рубашка. На полу стоял ноутбук.
– Так ты из Германии? Немец… А лежишь здесь, возле моего дома, без сознания под палящими лучами солнца. Каких только чудес на свете не бывает!
С этими словами женщина продолжала ощипывать птиц, вырывая все перья до единого, прежде чем бросить голую тушку в стальной котел. Ступни её торчали перед глазами Клауса, и он стал пристально рассматривать их. Пальцы скошенные, костлявые, кожа лоснится, блестит и как бы прошита темными линиями. У него вдруг возникло странное ощущение, будто ступни ног женщины повисли в воздухе и покачиваются. Он пристально смотрел на старуху и никак не мог избавиться от навязчивого чувства: что‑то ненормальное творится с его психикой, надо показаться врачу.
И тут пришло озарение. Клаус понял, что качается не женщина, а мерцает, скользит и легко движется в слабом свете стена за её спиной, покрытая жужжащим одеялом из розовых бабочек, соединяющихся тысячами крыльев в огромный живой коллаж, будто бы вытканный на замечательном красочном ковре. Иногда бабочки перелетали в поисках свободного места среди множества сородичей, поднимаясь высоко вверх и с высоты выбирая себе подходящее пристанище. Он смотрел на это чудо и видел, как в пещеру влетают новые бабочки и присоединяются к радужному гобелену.
– Ты заметил наших бабочек. Они создают красивые шторы, правда?
– Никогда не видел ничего подобного. Не знаю даже, к какому виду они принадлежат. Ведь в природе нет розовых бабочек.
– Тут ты сильно ошибаешься, немец. Ближайшие кусты покрыты куколками. Как только выводятся бабочки, они все прилетают сюда.
Быстрым и точным ударом ножа женщина отсекла голову одной из птиц и подержала тушку над миской, пока стекала кровь. Клаус старался смотреть в сторону.
– Расскажи‑ка о себе, немец. Ты богат?
Вопрос сбил его с толку. Он не знал, что ответить.
– Наверное, солнце слишком сильно напекло тебе голову. Только сдастся мне, что ты богат. Откуда у тебя деньги?
Клаус усилием воли пытался заставить себя думать о своей жизни, которая сейчас представлялась ему далекой и нереальной.
– Я картограф. Собираю информацию о всяких отдаленных местах мира, а потом продаю ее.
Женщина бросила птицу в кровавую лужу, откинулась на стуле и захохотала.
– Ты шутник, немец! – воскликнула она. – Разве карты не сообщили тебе о том, что летом в Анатолии царит страшная жара? Что в этих краях нещадно палит солнце и совсем нет воды? Прежде чем ехать сюда, тебе следовало бы собрать информацию! Ты ведь чуть не умер из‑за её отсутствия. Не смеши меня, мой розовый друг. Картограф!…
Она вновь взяла в руки птицу, одним ловким движением вырвала из нее все внутренности и бросила их в миску. Потом быстро начала орудовать ножом, который так и ходил, сверкая лезвием, в её натруженных умелых руках. Кровь продолжала капать, и у Клауса опять закружилась голова. Он взглянул на ряд выпотрошенных и ощипанных птиц и в изнеможении откинулся на подушку. Каменная опора над его головой пришла в движение.
– Дайте мне воды, – промолвил он слабым голосом.
– Вы, горожане, прямо как дети, – говорила старуха, чуть ли не на руках вынося его из пещеры. Она усадила Клауса возле отверстия в скале, дала ему кружку с водой, которую он тотчас жадно выпил, и сбрызнула его голову.
Головокружение прошло. Кауфман встал, сделал глубокий вдох и осмотрел отверстие, из которого лилась такая чистая и прохладная вода.
– В скале есть источник.
– Какое пустынное место, – тихо сказал Клаус, оглядываясь по сторонам. Перед пещерой скалы расступались, давая место равнине, поросшей кустами и небольшими деревьями. – Здесь ничего нет.
– Ошибаешься, немец. Повсюду растут оливковые деревья, я выращиваю здесь овес, овощи и держу коз. В моей пещере летом довольно прохладно, а зимой очень тепло. А там внизу – видишь? – стоит твоя машина. Можешь ли ты поверить в то, что я одна притащила тебя сюда наверх? Такая худая слабая старуха?
Клаус стоял, глядя на свой покинутый автомобиль, «Как же близок от смерти я был!» – подумал он.
Женщина окинула его взглядом.
– Знаешь, а ты красавчик. У тебя светлые глаза, темные волосы и борода. С такой внешностью ты можешь легко сойти за турка. Только ты, конечно, немец. Богатый, красивый немец. Даже интересно.
Клаус не мог понять, на что она намекает.

Спустя два дня Кауфман полностью пришел в себя и собрался продолжить путь. Машина завелась, однако он решил отказаться от поездки на юг и вернуться назад в Анкару. Отправиться решил сразу же после заката солнца, прихватив с собой запас воды, хлеб и сыр.
– Если автомобиль доехал сюда по страшной жаре в дневное время, то он легко покроет то же расстояние прохладной ночью.
– Хочется верить. Однако перед отъездом мне надо бы спросить тебя кое о чем.
Они только что поужинали жареными баклажанами, сидя у входа в пещеру. Солнце принимало более спокойную оранжевую окраску.
– До сих пор я ничего не говорила тебе о своей любимой дочери Дениз. Она молода, красива и мечтает увидеть дальние страны. Я скоро стану совсем старой и слабой и не хочу, чтобы она оставалась здесь, где жизнь зависит от того, пойдет дождь или нет. Поверь мне, приятель, было время, когда мы тоже чуть не погибли. Нам приходилось жевать горькие стебли растений, чтобы хоть как‑то утолить жажду. Тогда весь урожай высох и превратился в пыль. Позволь же мне объявить цену, которую ты должен заплатить за гостеприимство: я хочу, чтобы ты приютил у себя в доме мою дочь. Возьми её в жены.
Лицо Кауфмана ожесточилось.
– Старуха, не думаю, что это удачная мысль. Я не тот человек, который может стать хорошим мужем для твоей дочери.
– Сначала взгляни на нее, немец, а потом скажешь, нравится она тебе или нет.
Девушка стояла перед ними – откуда она только взялась? – освещаемая лучами заходящего солнца. Клаус приложил руку к глазам, чтобы рассмотреть её лицо, но видел лишь голубой халат и длинную черную косу, которая спускалась по груди до самого пояса.
– Она не говорит, однако не беспокойся, ибо её слова будут звучать в твоей голове.
Солнце слепило Клауса, и он не мог различить черты лица девушки. Вернулось головокружение. Анатолийское плато, простирающееся перед ним, издавало тихий стон, который таило в себе в течение жаркого дня. Кауфман боялся произнести неуместные слова.
– Но как я провезу её в Германию? Даже если я куплю билет на самолет, твоя дочь не сможет полететь со мной, так как у нее нет визы, разрешения на въезд в страну и на пребывание в ней. Есть ли у нее вообще паспорт?
– У Дениз ничего нет. Во всем мире вряд ли найдется хоть клочок бумаги, на котором запечатлено её имя. Но это не твоя проблема. Я сама позабочусь о том, чтобы доставить ее.
Мысли все еще путались в голове Клауса, и он, не отдавая себе до конца отчета в своих действиях, согласился на предложение старухи.
– Теперь уезжай, немец. Солнце уже село. А мы с Дениз помечтаем о будущем. Я дам ей последний урок, после чего мы попрощаемся, ибо я сомневаюсь, что когда‑либо увижу дочку вновь. Границы нечасто открываются для таких людей, как мы. Очень скоро она будет с тобой. Заботься о ней. Я навечно сохраню в памяти твое лицо, немец.
Кауфман сел в машину, в последний раз окинул женщин взглядом и уехал. Трясясь и подпрыгивая на сиденье, пробираясь по бездорожью к шоссе под небом с клочковатыми облаками пурпурного цвета, он слышал тихий голос, который нашептывал ему: «Прощай, карта моего мира. И знай: мои руки охлаждали тебя, когда ты спал. Они вскоре последуют за тобой».

Картограф жил в большом доме в центре лесистой местности, в зеленом предместье под названием Оффенбах. Дом построил в девятнадцатом веке богатый и эксцентричный купец, который пытался воссоздать средневековый немецкий дворец. Постройка имела величественный вход с массивной деревянной дверью и скошенными водосточными трубами в виде уродливых фантастических фигур. За толстыми непроницаемыми стенами тянулись коридоры, вдоль которых находились почерневшие от копоти свечей ниши. В одном из углов была встроена высокая башня с бойницами, увенчанная конической крышей с ржавым флюгером наверху.
Клаус добавил кое‑что свое к фантазиям богача. В нишах он установил жидкокристаллические экраны, на которых без конца воспроизводились видеозаписи горящих свечей и керосиновых ламп. Они светили, совершенно не коптя и не пачкая стены. Солнечные лучи в окна не попадали, присутствовало лишь бледное свечение плоских экранных панелей, на которых сменяли друг друга чудесные, фантастические и в то же время совершенно натуральные пейзажи. Это могли быть покрытые снегом немецкие сосны, скопированные с картин художника Каспара Давида Фридриха, или мирная сцена у реки Ганг, где полуодетые люди спят под пальмовыми деревьями. Порой появлялся городской пейзаж, изображающий мечети и дворцы, за окнами которых томные красавицы гарема играли на музыкальных инструментах и нежились в своих золотых клетках. Однако этим дело не ограничивалось: скрытые акустические системы доносили в зал звуки меняющихся миров, и Кауфман читал утреннюю газету и потягивал кофе под шум дождя, стучащего о листья деревьев, или под нежную мелодию китайского уличного музыканта. Картины на стенах также являли собой чудеса компьютерной графики. Изображения в тяжелых позолоченных старинных рамах в течение дня менялись. Более того, Клаус мог подать словесную команду, вмиг убрать пейзажи или натюрморты и осмотреть при помощи сотен скрытых камер любой уголок своего огромного дома. Картограф хвалился, что у него в доме больше мониторов, чем во всей стране Сьерра‑Леоне.
Вскоре по прибытии из Турции Клаус с энтузиазмом занялся привычной работой, стараясь выкинуть из головы все, что случилось с ним за границей. Вечерами, оставаясь в большом доме, он вздрагивал при малейшем шорохе, ожидая, что в любой момент дверь откроется и перед ним предстанет деревенская турчанка. Порой он мог часами смотреть на монитор камер слежения; однако из ночи в ночь никто посторонний не появлялся в доме, и вскоре он начал убеждать себя в том, что девушка уже никогда не приедет к нему. Старуха по‑своему умна, но есть вещи, о которых она понятия не имеет. Знания деревенских жителей о мире довольно ограниченны. Как может простая девчонка из турецкой провинции добраться до Франкфурта?
Вскоре происшествие в Анатолии стало казаться Клаусу чем‑то нереальным и похожим на сон. Какое‑то время розовая бабочка с обтрепанными крыльями, выпавшая из одежды, лежала у него на серванте как ежедневное напоминание о случившейся с ним истории. Но однажды служанка вытерла её вместе с пылью, уничтожив тем самым последние малоприятные воспоминания. «Ничего этого вообще не было, – решил он про себя как‑то ночью. – Такого в природе не бывает».
Проходили недели, месяцы. Кауфман путешествовал: Сингапур, Мадрид, Йоханнесбург. Он подписал очень выгодный договор с угольной компанией, собирающейся использовать его карты для изучения местности, вычисления затрат на транспорт и рабочую силу на различных участках. Жизнь возвращалась в прежнее русло.
Однажды в поздний час, когда картограф готовился ко сну, раздался стук в дверь. На пороге он увидел стоящую под дождем и промокшую насквозь Дениз. Пораженный картограф застыл на пороге, не в силах отвести взгляд от девушки. Он не верил своим глазам.
Можно мне войти? 
Губы Дениз не двигались, она пристально смотрела на него голубыми глазами, однако её голос прорезал поток его мыслей словно свет фонаря в тумане. Наконец Клаус пришел в себя и шагнул в сторону, приглашая войти в дом.
– Да, конечно.
Как странно отвечать вслух на слова, которые не произнесены!…
Дениз стояла в центре прихожей, продолжая пристально смотреть на Клауса. Дождевые капли падали на каменный пол. Он медленно закрыл дверь.
– Полагаю, ты нуждаешься… Не хочешь ли поесть?
Будем делать все по порядку. Сначала мне надо обсохнуть. 
Потом мы поедим. 
Он проводил девушку в ванную, дал полотенце и мужской халат.
– Знаешь… Тебе, наверное, не приходилось видеть, как работают краны…
Я понимаю, как они включаются. Вскоре спущусь. 
Клаус пошел на кухню и заглянул в холодильник, который был, как обычно, набит продуктами. Он вынул масло, колбасу и начал делать бутерброд.
Вот видишь, я все‑таки приехала к тебе, моя карта мира. А ты сомневался? Ты уж подумал, что я никогда не явлюсь сюда. А я вот взяла, да и прибыла к тебе во Франкфурт. 
Дениз сидела в кресле, дважды обернувшись слишком большим для нее халатом, закрывающим девушку до самого подбородка. Клаус старался не смотреть на нее.
– Как ты добралась?
О, давай не будем говорить об этом. Подробности моего путешествия не столь уж важны. Я очень намучилась. Мне пришлось провести много времени под землей, мокнуть в грязной воде, не видя стран, которые я миновала. Короче говоря, мой маршрут ты не найдешь на своих картах. 
Кауфман положил на стол сандвич, и девушка жадно принялась за еду.
В Германии вся еда такая плохая? Она улыбнулась.
Не хмурься. Я ведь шучу. Я приготовлю тебе отличную еду. Он молча наблюдал за тем, как она доедает бутерброд. Потом унес тарелку на кухню и вымыл ее.
– Вообще‑то я собирался ложиться спать. Так что, если ты не возражаешь…
Кто из нас больше устал, по‑твоему? Я несколько недель мечтала о постели, которая ждет меня в конце путешествия. 
Дениз последовала за ним вверх по широкой деревянной лестнице; ступени скрипели под их ногами.
– Ты будешь спать здесь, – сказал он, махнув рукой в сторону комнаты, большую часть которой занимала огромная белая кровать.
Девушка задумалась. А ты где будешь спать? 
– Внизу. – Он показал на дверь в самом конце длинного темного коридора.
Ах так. Значит, мы увидимся, когда проснемся. Она улыбнулась, а Клаус потер глаза ладонью.
– Собственно говоря, завтра мне нужно кое‑куда съездить. Уйду рано утром. Меня не будет несколько дней.
Куда ты едешь? Можно мне с тобой? 
– Нет. Я еду в Париж. У тебя могут возникнуть трудности в пути. Лучше оставайся здесь. Дом снабжается продуктами автоматически. Ты говорила, что умеешь готовить. Пожалуйста, не выходи на улицу. Помни, здесь ты находишься на нелегальном положении. И не входи в комнату, расположенную наверху в башне. Это мой личный кабинет. Ни в коем случае не поднимайся туда. А я во время поездки подумаю о твоем будущем. Только, ради бога, следи тут за чистотой.
Дениз пристально посмотрела на него, как бы навсегда запоминая его слова. Потом он повернулся и направился к себе в комнату.
Картограф, картограф! 
Кауфман остановился.
– Меня зовут Клаус. Лучше называй меня по имени. Что ты хочешь?
Совсем забыла. Я привезла тебе кое‑что из Турции. 
Она вынула из сумки деревянный ящичек и протянула ему. Красными веселыми буквами на нем было написано: «Gulluoglu». Кауфман открыл ящик.
– Что это такое?
Она засмеялась в ответ.
– Пахлава. Турецкие сладости. 
– О боже! – воскликнул картограф, с отвращением бросая ящик на пол. – Я не хочу видеть ничего подобного в своем доме! Ясно? Ты ведь шла по канализации. Выброси эту дрянь немедленно!
Он ушел в комнату и закрыл за собой дверь. Девушка подняла ящичек, взяла из него один сладкий квадратик и начала задумчиво жевать, глядя на то место, где только что стоял Кауфман. Затем спрятала ящичек под кроватью и забылась крепким сладким сном.

Проснулась она, когда день был в полном разгаре: за окном вовсю распевали птицы, яркий солнечный свет пробивался в комнату сквозь шторы. Лежа на кровати, девушка некоторое время припоминала, как попала сюда. Затем встала и вышла в коридор.
Паркет в форме елочек вел оттого места, где она стояла, к двери спальни Клауса в самом конце коридора. Одна сторона его переходила в лестницу; вдоль другой шел ряд крепких деревянных запертых дверей, между которыми внесли картины в рамах, прикрепленные к стене болтами. Изображения, заимствованные из старинных книг, представляли собой ряды ярких бабочек, самцов и самок, по‑видимому, не живых. Под каждой парой стояла аккуратная надпись, указывающая вид насекомых: FamiliaZerynthia, FamiliaHesperidae  и так далее. Девушка медленно шла по коридору, внимательно рассматривая картины одну за другой, изучая мельчайшие узоры застывших навеки крылышек. Наконец она оказалась перед комнатой Клауса.
Внутри царила мертвая тишина. Девушка тихонько постучала.
Клаус? 
Клаус, Клаус, Клаус! 
Ни звука в ответ.
Она осторожно повернула ручку и открыла дверь.
Комната ничем не отличалась от той, в которой спала Дениз. Большую часть её занимала огромная белая кровать. Пустая. Напрочь отсутствовали признаки того, чтобы здесь кто‑то когда‑то спал: ни единой складки на постельном белье, которое, по всей видимости, давно не менялось. Девушка закрыла дверь и крадучись спустилась вниз по лестнице.
Дениз заглядывала во все комнаты, однако нигде не было ни души. Клаус исчез. Сейчас, наверное, уже поздно. Птицы поют во весь голос, слышны какие‑то крики. Возможно, здесь есть животные. Она подошла к окну.
Перед ней, насколько хватал глаз, расстилалась обширная сверкающая долина, обрамленная с двух сторон небольшими горами и покрытая ковром высокой зеленой травы, которая волнами колыхалась на ветру. Там паслись могучие буйволы, а в небе парили гордые орлы. В отдалении появилось стадо величественно скачущих жирафов, возможно, скрывающихся от невидимого хищника.
Прошлой ночью, когда она прибыла сюда, здесь все выглядело иначе. Девушка подбежала к другому окну. И вмиг отпрянула, увидев прямо перед собой обезьяну. Животное болталось на ветвях деревьев, уходящих вверх за крышу дома, и смотрело в упор на нее через стекло. Вдруг животное по какой‑то своей прихоти потеряло интерес к человеку и исчезло в зарослях.
Дениз начала беспокоиться. «Я одна в пустом доме, окруженном дикими зверями! Я понятия не имела, что такое Франкфурт, даже не слышала о таком городе, пока Клаус не заговорил о нем, но я представить себе не могла, что он окажется таким странным местом».
Девушка направилась к парадному входу, чтобы смело взглянуть в глаза уготовленным ей опасностям. После некоторых колебаний открыла дверь. Вот какая картина предстала перед ней: серое прохладное утро, гравийная дорожка и сад.
Она посмотрела вверх на окна и поняла, что они наглухо закрыты. Горы, жирафы, обезьяны – все это не настоящее.
«Только большой чудак может тешить себя такими иллюзиями», – подумала Дениз. Потом прошлась по дорожке и осмотрела место, где ей суждено было жить.
«Я нахожусь на нелегальном положении. Он сказал мне: „Не выходи из дома, помни, что твое пребывание здесь незаконно“. Неужели люди по моим глазам угадают, что я вне закона в этих краях? Как странно».

Дениз извлекла пахлаву из‑под кровати и, усевшись на полу в коридоре, принялась есть, созерцая ряд закрытых дверей. «Он разрешил мне входить в комнаты. Запрет касается только той, в башне». Доев последний кусочек, она открыла первую дверь.
Пространная комната с большим окном, из которого видна уже знакомая ей красочная долина. Теперь возле водоема толпилось стадо слонов. Мебель отсутствовала, за исключением железной вешалки с висящими на ней тринадцатью платьями.
«Неужели в доме живет женщина, которая носит все эти платья?» Однако не похоже, чтобы кто‑то носил эти яркие и прекрасные одежды. Девушка отбросила в сторону свой просторный халат и надела первое из висящих в ряд платьев.
Оно идеально подошло Дениз, будто на нее шито. Туго обхватило в талии, а рукава приятно сошлись на руках. Как чудесно она чувствовала себя в нем! Дениз прошлась, чтобы ощутить всю прелесть наряда на ходу, изящно повернулась – и вдруг заметила большое зеркало у двери.
Сначала в зеркале ничего не отражалось, оно лишь светилось тусклым светом. Затем оно вдруг ожило, ярко вспыхнуло. Дениз не сразу узнала себя в отражении. Перед ней стояла и улыбалась совершенно фантастическая девушка, одетая в платье с японским орнаментом. Вот она стоит в тени большого развесистого дерева, и солнце роняет блики на её лицо, а ветерок веет в волосах, схваченных деревянными заколками. У её ног изящно разложены ветки цветущей вишни, вдали японки стирают одежду в чистейшей речной воде и поют народные песни. Позади различимы контуры Фудзиямы с кратером, напоминающим выпуклые губы любовника. Гора обрамлена облаками, словно гирляндами. Вокруг весело порхают и щебечут причудливые птицы. Счастливая Дениз смеется и гордо шествует по комнате. Как приятно смотреть на себя со стороны!
Дома девушка иногда пыталась поглядеться в тусклое крохотное зеркальце, стоящее на полке в пещере. Что она могла там разглядеть? Вот здесь Дениз увидела себя в полный рост. Отражение было ясное, как безоблачное небо.
Девушка примерила еще одно платье с множеством оборок у колен и на плечах. На сен раз она оказалась в горах, похожих на её родные места, где босоногие цыганки танцевали вокруг, а цыган с глазами темнее омута играл на аккордеоне и пел песни о трагической любви. Она подоткнула юбку и тоже вступила в круг. Украшения на её шее сверкали в огне костра. На ступенях фургона сидели старые цыганки и смотрели на нее, вспоминая времена, когда и они были такими же красивыми и стройными.
Весь день Дениз путешествовала по разным мирам чудесного зеркала, пока не примерила все тринадцать платьев. Сняв последнее, она осталась обнаженной. «Как странно, – размышляла девушка, глядя на себя в зеркало, – я ничем не отличаюсь от других женщин. У меня такое же тело, грудь, ноги, я так же прекрасна, как и они».
Она встала на кончики пальцев ног, взмахнула руками и увидела, как поднимается вверх её грудь и отчетливо вырисовываются ребра. Она повернула голову назад, чтобы увидеть, как выглядит тело сзади. Ягодицы были бледнее, чем спина. Девушка опустилась на пол и широко развела ноги. Впервые она ясно увидела свою промежность: листовидная мохнатость, темная на фоне светлой кожи, от центра тела веером идущая вверх к пупку, а внутри свернутой аркой покоится нераскрывшийся бутон, розовая куколка между ярко‑красными губами, похожими на крылышки бабочки, сверкающие причудливыми цветами. О, как же будет вожделеть её мужчина, когда увидит эти влекущие к себе трепещущие крылышки!
Странно: пришлось приехать во Франкфурт, дабы познать то, что всегда являлось частью ее… Вдруг она увидела в зеркале другие обнаженные фигуры. Они изгибались и менялись. Девушка отвлеклась от созерцания своего тела и с изумлением следила за их странными превращениями. И вот она уже сама начинает меняться. Пропадает естественный цвет; видны только пересекающиеся линии и отдельные части; гладкая кожа отделяется от тела; мускулы глаз туго натягиваются в своих впадинах, потом исчезают сами мышцы и сухожилия. Она отчетливо видит свои внутренние органы, смешивающиеся, будто в маслобойке. Четыре камеры сердца пульсируют в повышенном ритме, легкие расширяются и соединяются одно с другим, стреловидные нити указывают направление движения крови в артериях, кишечник наполнен жидкостью, чрево подобно сжатому кулаку. Кости, белые, словно породистый козел, приходят в движение, как только она начинает перемешаться но комнате, улыбаясь безносой, безгубой, безглазой улыбкой, теряя ощущение страха, ибо перестает быть сама собой и начинает походить на хихикающую вестницу смерти. И тогда, издав крик, который, однако, не нарушает тишину дома, девушка отскакивает от волшебного стекла и торопливо надевает халат. Зеркало меркнет.
Дениз выбегает из комнаты, громко хлопая дверью, и некоторое время стоит в коридоре, тяжело дыша. её охватывает страх. Она замечает, что на картине, висящей рядом, вместо бабочек появилось изображение старой фотографии, на которой пигмей сидит в одной клетке с орангутангом. Надпись на ней гласит: «Международная ярмарка в Сент‑Луисе, 1904 год».

Вечер. В поисках уютного местечка Дениз входит в столовую, где стоит, сверкая зеркальным блеском, длинный обеденный стол и десять стульев по обе стороны, а еще два у каждого конца. Все они равно удалены друг от друга и выглядят так, будто к ним никогда никто не прикасался. (Что же это такое?) На одном конце стола стоит блюдо с дымящейся едой: мясо с овощами появилось здесь не более чем пять минут назад. Девушка кричит, не открывая рта:
Эй, есть тут кто? 
Однако никто не отвечает. Девушка очень голодна и сразу же набрасывается на горячую и вкусную пищу. Потом относит пустую посуду на кухню, моет её и ставит на место. Открывает холодильник в поисках молока и видит там новый ящичек с пахлавой, точно такой же, какой она привезла с собой. Она приносит пустой ящичек и ставит его рядом со вторым. Они совершенно одинаковые. Если бы Дениз не видела их стоящими рядом друг с другом, то усомнилась бы в том, что уже опустошила один; однако теперь она не может отрицать, что перед ней действительно два ящичка. Девушка хватает второй и поспешно, будто скрывая непристойную тайну, прячет его под кроватью. Затем она вновь погружается в сон.

В течение последующих дней дом плывет между гималайскими деревнями и тихоокеанскими островами. Дениз осматривает все комнаты в надежде обнаружить хоть какие‑то признаки жизни, однако так ничего и не находит. И все же еда продолжает регулярно появляться, как только девушка начинает испытывать первые признаки голода. Каждый вечер она добавляет еще один ящичек с пахлавой к растущим запасам сладостей под кроватью.
Дениз несколько раз усаживалась у лестницы, спиралью ведущей вверх в башню. её очень волнует вопрос, что же там, наверху. И вот однажды она все‑таки поднимается туда, замирает перед тяжелой дверью личного кабинета Клауса и досконально изучает ее, ощупывая руками и пытаясь заглянуть. Однако открыть дверь девушка не решается.
Внимание Дениз привлекают две чрезвычайно старинные картины: это портреты мужчин в старомодных цилиндрах. Они очень похожи друг на друга. Портреты озаглавлены соответственно «Уильям Берк» и «Уильям Хэар».

Однажды утром Дениз оказалась у винтовой лестницы и подумала: «А что, если приоткрыть дверь и заглянуть в комнату? Я не стану входить внутрь, просто посмотрю на кабинет. Все остальное в доме мне уже надоело».
Девушка начала подниматься по лестнице. Долго она шла, а лестница все вилась и вилась над ней. Несколько раз Дениз останавливалась, чтобы перевести дыхание, а затем продолжала путь, держась в темноте рукой за стену. Наконец перед ней возникла большая деревянная дверь.
Дениз открыла ее.
Свет прожектора ослепил девушку. Казалось, все вокруг горит ярким пламенем. Какие‑то непонятные изображения и цифры мелькали перед ней. Она ничего толком не различала. «Что бы это могло быть? – подумала Дениз. – Надо уйти в сторонку от этих лучей и все хорошенько рассмотреть. Я не буду ни к чему прикасаться». Она быстро прошла через луч и вновь обрела способность видеть.
Дениз стояла в центре большой круглой комнаты с высоким потолком и стенами из матового стекла. Через него на стены, пол и потолок проецировалась огромная мерцающая карта мира. Девушка замерла в изумлении. Поверхность карты была окрашена всевозможными оттенками стального цвета, причем не делалось никакого цветового различия между морями и сушей: на самом деле перед ней была карта скорости. «Магнум опус» – великое творение Кауфмана.
Гениальным положением его системы являлось открытие того, что всякая доля полезной информации о каком‑нибудь месте может быть сведена к определенному параметру, который он обозначил как «скорость» и нанес на плоскую поверхность карты. Он вычислял скорость всего на свете, от распространения идей до передвижения нефти, и проверял это высшей математикой, что позволяло ему узнать истинную ценность любого места в мире. «Интеграл скорости Кауфмана», или ИСК, в последнее время стал жизненно необходим инвесторам и политикам для определения оборота капитала и прибылей, которые можно извлечь в том или ином месте земного шара. Скажем, болгарское правительство недавно выпустило пресс‑релиз, где похвалялось, что различные усовершенствования в сфере законности и инфраструктур обеспечили Международной свободной зоне Руссо более высокий ИСК, чем в Польше или в Чехии. Чем выше был ИСК, тем больше за него платили. «В течение четырехсот лет, – говорил Кауфман, выступая на презентациях перед представителями корпораций или членами правительств, – людей учили видеть мир в соответствии с хитроумными проекциями Меркатора. Однако теперь в этом нет никакой нужды. Мы не темные мореплаватели, блуждающие у неведомого побережья. Кто из нас, собираясь отправиться из Франкфурта в Сингапур, хоть на минуту задумывается о правильности выбранного курса? Мир уже давно принадлежит нам, мы хорошо знаем его очертания, и теперь нас интересует лишь одно – скорость. Следующие четыреста лет именно ИСК будет определять образ нашей планеты!»
Береговых линий на карте не видно; поскольку в море нет рынков, оно предстает таинственной черно‑белой гладью, в то время как континенты являют собой постоянно изменяющуюся субстанцию, приобретающую местами цвет раскаленного металла. Вся поверхность карты испещрена филигранным рисунком красных и белых линий, представляющих собой различные транспортные артерии. Местами линии сливаются в матовые возгорания, подобные пульсирующим камерам сердца: средоточие воздушных и морских путей, по которым сталь, резина и стекло поступают в определенное место, чтобы стать в итоге автомобилем. Маршруты миграции птиц и китов, обезьян и крыс, блох и бактерий – а вот там не тот ли самый подземный ход, по которому она прибыла сюда? – и везде подробные описания и какие‑то непонятные символы, непомерно умножающиеся и тут же уменьшающиеся прямо на глазах Дениз. Подобно призраку, в темном центре Тихого океана проплывал логотип «Интеграла скорости Кауфмана»: пылающий шар в сопровождении искусно изображенных электронных сигналов.
Пораженная увиденным Дениз уселась во вращающееся кресло в центре комнаты. Надев на голову специальный бинокулярный аппарат, она задействовала средства управления и «дала наплыв» на Франкфурт. Кресло пришло в движение и поднялось вверх, чтобы девушка могла четко видеть нужное место. Стекла перед её глазами являлись одновременно линзами, которые позволяли ей «наезжать» на карту, и экранами, куда проецировалась нужная информация.
Какое чудесное место этот Франкфурт! Дениз и в голову не приходило, насколько разнообразны занятия людей! Они производили вещи непонятного для Дениз назначения: клапаны, клеящие вещества, электронные лампы, линзы, насосы, пластмассовые шарики, нейлоновые плитки, резиновые заслонки, металлические сетки, пружины, моечные машины. Они продавали дома, протезы и элегантную одежду. Покупали книги, деньги, машины, гитары и людей. Любое удовольствие, какое душе угодно, можно найти во Франкфурте, от бассейнов и деревянной мебели до красивого загара. И здесь так много разнообразной музыки! Половина старых складов вдоль железной дороги превращены в музыкальные студии, где исполняются замечательные мелодии всех стран мира. Всегда можно послушать, скажем, перуанскую музыку и даже её родную анатолийскую. Мелодии для танцев или поцелуев. Ибо любовь также покупается во Франкфурте: женская и мужская, а если у вас очень много денег, вы можете приобрести и детскую любовь. Однако доступнее всего тут женщины. В вашего распоряжении самые разные особы: худые и толстые, с отличными зубами или вовсе беззубые, те, кому за пятьдесят, и девушки не старше девятнадцати, немки и русские, индонезийки, эфиопки и аргентинки, ласковые и агрессивные, наконец, женщины, которые раньше были мужчинами. А если вам не нравятся целые люди, вы можете покупать их по частям: продаются сердца и почки, печень и отдельные куски кожи, роговицы глаз и утробные плоды.
Долгие часы Дениз совершала воображаемые путешествия но волшебным картам Клауса, восхищаясь многообразием уклада и с трепетом предвкушая будущую жизнь в этом городе. Девушка уже загадывала наперед, что ей необходимо приобрести и как вести себя в новых обстоятельствах. Наконец она взяла себя в руки.
Прежде чем покинуть комнату, Дениз решила взглянуть на дом матери в Турции. Прочесала весь район в Анатолии, однако увидела лишь зловещих комаров, разносчиков малярии. Поблизости тем не менее легким пунктиром обозначалась широкая дорога: «Предполагаемый маршрут нефтепровода Баку – Тбилиси – Сейхан».
Дениз поставила кресло на прежнее место, покинула комнату и закрыла за собой дверь. Легким шагом спустилась по ступеням лестницы, вошла в гостиную – и издала беззвучный крик. Перед ней сидел хозяин дома Клаус Кауфман.

– Где ты пропадала, Дениз?
Я была в спальне и не слышала, как ты пришел. Ты давно здесь? 
– Около часа. Поедим чего‑нибудь?
Клаус повел её в столовую, где уже ждали накрытый стол и бутылка вина.
– Ты любишь вино?
Кажется, да. 
Он налил два бокала.
– Итак, чем ты занималась всю неделю?
Так, в общем, ничем. Я очень устала после путешествия. Из дома не выходила, как ты мне велел. 
– Случилось ли что‑либо знаменательное? Может быть, что‑то показалось тебе странным?
О нет! У тебя очень тихий, милый и спокойный дом! Я здесь просто счастлива! 
Девушка попробовала вино. Пряное и насыщенное, оно приятно разлилось по всему телу. Она наблюдала за Клаусом, ожидая, что он будет задавать другие вопросы, однако теперь его, похоже, интересовала одна лишь еда.
Клаус, я подумала, что мне нужно найти занятие. Мне хочется самой зарабатывать деньги. Я молода, здорова и тщеславна. Я должна ходить в красивой одежде и слушать прекрасную музыку. Скажи, что сделать, чтобы получить работу во Франкфурте? 
– Почему у тебя возникло такое желание?
Не знаю. Просто появились такие мысли. 
– Понятно. Ты не сможешь работать в этой стране, так как находишься здесь на нелегальном положении. Я тебе уже об этом не раз говорил.
Да, но даже такие люди, как я, имеют право на хорошую жизнь. Они могут мечтать о том, чтобы стать богатыми и счастливыми. 
– Не знаю, о чем они там мечтают. Только в Германии им работы не найти.
Ты человек больших знаний. Наверняка ты способен научить меня зарабатывать хорошие деньги. 
Дениз покончила с трапезой, допила вино и почувствовала себя очень храброй. Теперь‑то она знала, что может взять от жизни все, что только пожелает.
– У меня есть знаковый, владеющей сетью отелей по всей стране. Один из них находится во Франкфурте, возле аэропорта. Полагаю, он предоставляет работу людям вроде тебя. Пожалуй, я с ним переговорю.
Да! Спроси владельца отелей! Я не сомневалась, что ты мне поможешь! 
Дениз встала, взяла лицо Клауса в свои ладони и поцеловала его в макушку.
Мы будем счастливы, Клаус. Во Франкфурте просто невозможно быть несчастным. 
Клаус убрал руки девушки с лица и решительно усадил её и кресло.
– По‑моему, под влиянием выпитого вина тебе в голову приходят странные идеи.
Клayc! Я прибыла сюда, чтобы стать твоей женой и любить тебя. Не надо отворачиваться. Я дам тебе все, чего ты желаешь. Если бы ты только знал, какое у меня красивое тело! 
Она села ему на колени, наклоняясь вперед так, чтобы в разрезе платья стала видна её грудь, и поцеловала картографа с доверчивостью и стеснительностью человека, который никогда в жизни ни с кем не целовался.
– Слезь с меня! – воскликнул Клаус, сбрасывая девушку с колен. – Оставь меня в покое!
Ее глаза наполнились слезами.
Почему ты не хочешь меня, Клаус? Разве так должны складываться наши отношения? Неужели мне придется жить с человеком, которому я не нужна? 
– Не пытайся обмануть меня. Я не твой муж и не испытываю страсти… Не следовало тебе пить вино. Иди лучше спать.
Дениз встала из‑за стола и поднялась к себе наверх по лестнице. Оказавшись в спальне, она машинально заглянула под кровать, где стояли ящички с пахлавой. Но их там уже не было.

Дениз проснется рано утром, как только Карл откроет дверь её спальни. «Вставай! Сегодня ты начинаешь работать в отеле. Одевайся. Нас ждет машина». Девушка поспешно оденется, взглянув мимоходом, какую картинку приготовил им сегодня дом: за окном появится Марокко.
Молча сидя на заднем сиденье машины, она впервые увидит улицы Франкфурта, Многочисленные ряды мусорных контейнеров, трамваи, скользящие по улицам и над ними, подземные переходы для пешеходов, фонарные столбы, обклеенные фотографиями пропавших людей, яркие детские парки, резко контрастирующие с серым небом, люди на остановках, огромные автобусы. Джордж Шнайдер будет поджидать их на стоянке автомобилей возле своего «BMW». Мужчины, одетые в одинаковые бежевые плащи, станут разговаривать друг с другом. «Ах, вот чем ты занялся в своем роскошном доме!… Впечатляет, Клаус. Она просто красавица». Клаус не заметит скрытого юмора. «Это совсем не то, что ты думаешь».
– Я позвонил врачу. Мы регулярно осматриваем девушек. Они часто болеют, привозят с собой всякие экзотические болезни. Знакомый доктор уже оказывал мне подобные услуги, сохраняя все в строгой тайне. Хорошо бы ты заплатил ему сто евро за труды.
Дениз отведут в комнату номер 124, где врач уже устроил временный кабинет для осмотра пациентов. Этот усатый человек не скажет ей ни одного слова. Он будет светить чем‑то ей в глаза и в горло, приставит трубочку к её груди и прослушает работу сердца. Заставит снять юбку, наденет резиновые перчатки и произведет тщательный гинекологический осмотр, в то время как Дениз будет старательно рассматривать картину на стене над телевизором, изображающую кораблекрушение. Из воды видны темные головы спасающихся людей, мачты тонущего корабля сломаны, а киль поднят высоко вверх. Потом врач проколет её кожу блестящими иголками и наполнит кровью через трубочки четыре стеклянных пузырька, которые он возьмете собой для проведения анализов. Дениз будет дрожать от страха, но не станет препятствовать его действиям.
– Кажется все в порядке, – скажет он, когда она, не снимая туфель на высоких каблуках, наденет трусики, а потом поправит одеяло на кровати, где ночью будет спать гость отеля.
– Анализы крови будут готовы завтра. Красивую девушку вы нашли, господа. Не возражал бы как‑нибудь вечерком встретиться с ней в этом номере!… Кстати, что случилось с арабкой, которая работала здесь раньше?
Дело сделано. Клаус шепнет на ухо приятелю:
– Ей ни к чему целыми днями торчать в моем доме. Лучше пусть находится здесь, под присмотром. Как видишь, она не говорит. Тем не менее, мне не хочется, чтоб она с кем‑либо близко общалась. Иначе о ней узнают.
После некоторых колебаний Клаус добавит:
– И ни о чем не говорите Карлу. Она не такая, как все. Надо избавить девушку от неприятностей.
– Кто такой Карл? – спросит доктор.
Мужчины в одинаковых плащах ничего ему не ответят. Дениз появится перед тремя мужчинами. Клаус отведет её в сторону и повторит свои увещевания:
– Ни с кем в гостинице не общайся, хорошо? Выполняй спою работу. Мой шофер будет привозить тебя сюда утром и доставлять домой вечером. По городу одна не ходи. Ты можешь повредить моей репутации.
Дениз поступит в распоряжение герра Элерса, который надзирает за отелем Шнайдера в районе аэропорта и следит затем, чтобы гости остались довольны обслуживанием.
– Обращай внимание на всякие необычные запахи и любые признаки живности. Наши гости этого не любят. Ванные комнаты должны сверкать как новенькие. Душевые должны быть сухими, туалеты – безукоризненно чистыми. Вряд ли мне стоит напоминать о том, что тебе нельзя пользоваться туалетами в номерах. Для горничных у нас имеются отдельные уборные.
Он научит её правильно заправлять постели и стелить ковры, покажет, как расставляют вазы с фруктами на столах и какие сорта мыла кладут в ванных. Он даст ей два коричневых форменных платья.
– Надень одно из них. Наши горничные должны всегда выглядеть безупречно.

Дениз не говорила с герром Элерсом. Так было лучше для обоих. Пусть он считает её идиоткой. Однако она общалась с Клавдией, которая убирала на четвертом этаже.
– Не могу взять в толк, как ты умудряешься посылать слова прямо мне в голову, – говорила горничная. Они стояли в кондиционированном фойе в задней части отеля и разговаривали в минуты, когда над ними не пролетали самолеты. – Только мне это нравится.
Клавдия глубоко затянулась.
– Тебе надо начать курить. Просто смех: если тебя застанут здесь без дела, то сразу начнут ругать и называть лентяйкой. Но курить не возбраняется, никто слова не скажет.
Ты тоже не отсюда родом, правда? 
– Я из польского города Кельне. Абсолютно мертвый город. Там совершенно нечего делать. Все мои братья уехали оттуда. Переселились в основном в Лондон. Не знаю, там ли они сейчас – никакой связи с ними нет. А я вот приехала сюда, потому что не умею говорить по‑английски.
Тебе здесь нравится? 
– Нормально. Жизнь бьет ключом. Можно зарабатывать приличные деньги. У меня есть друг, немецкий парень с великолепной татуировкой на обеих руках. Он водитель грузовика и хорошо зарабатывает. Мы с ним снимаем небольшую квартирку. Приходи как‑нибудь в гости. Угощу тебя борщом с пирогами. Придешь?
Дениз кивнула, хоть и не знала точно, удастся ли навестить подругу.
Скажи, ты занималась любовью с немцем? 
– Ха, только этим мой парень мной и занимается! Его может не быть дома пару недель, но после поездки он просто не в силах устоять перед моими чарами. Набрасывается на меня, как зверь. По профессии он шофер, но по призванию – любовник. Мы обычно расхаживаем по квартире голые. Просто лень одеваться, а потом раздеваться! Отнимает слишком много времени. – Она громко рассмеялась.
Дениз обдумывала сказанное подругой. Мой муж… не вожделеет меня. Я так страдаю… Посоветуй, что мне делать. 
– Дениз, бедная моя сестричка! Брось ты его! Зря теряешь с ним время. Ты молодая и очень красивая девушка. Зачем же связываться с неблагодарным мужиком, который не может разобраться в своей жизни? Переезжай ко мне. Я найду тебе стоящего мужчину!
Ты такая добрая, Клавдия. Мне очень повезло, что я встретила тебя. 
– Я тоже рада, что познакомилась с тобой. Мы станем настоящими подругами.
Каждое утро Дениз отвозят в отель, где она переодевается в коричневое платье и быстро приступает к работе, чтобы выкроить минутку для разговора с Клавдией. Потом они стоят возле мешков с мусором, там, где вентиляторы извергают горячий воздух, который не поступает внутрь здания. Они болтают и смеются, пока не наступает время вновь приступать к работе.
– Из‑за тебя я прокурю все легкие, Дениз, – шутит Клавдия, когда они идут обратно.
В конце дня за Дениз приезжает машина и отвозит её в пустой дом Кауфмана. Хозяин приходит поздно вечером и не обращает на девушку никакого внимания.
Клаус, ты считаешь меня симпатичной? 
Он притворяется, что не понял вопроса, а она не желает повторять его. Наконец ей становятся в тягость эти долгие вечера, еда, которая появляется неизвестно откуда, и мрачные картины на стенах.

Однажды вечером Кауфман спросил ее:
– Кто такая Клавдия Малежек?
Она просто моя подруга. Родом из Польши. 
– Разве я не велел тебе ни с кем не разговаривать? Помнишь, Дениз?
Да, конечно, помню. 
– Делай, что тебе говорят. Я многим рискую из‑за тебя. Больше не встречайся с этой полькой. Иначе её вышлют из страны.

Дениз подкатила тележку с моющими веществами и полотенцами к двери номера 417. Тихонько постучалась, подождала немного, убедилась, что внутри никого нет, вставила в замок карточку, вошла и замерла на пороге.
На столе сидела обезьяна и пожирала фрукты, приготовленные для гостей. Большой самец, ростом почти с Дениз, рассеянно взглянул на нее, жуя кусок ананаса.
Она медленно вышла из комнаты и побежала искать Клавдию.
Клавдия! Клавдия! Только посмотри, что там творится! 
Потом они вдвоем вошли в номер и долго стояли, глядя на обезьяну, замирая от страха и чуть ли не покатываясь со смеху.
– Ах ты, бесстыжая обезьяна, – говорила Клавдия. – Ты даже не подозреваешь, сколько правил нарушила своим пребыванием в отеле.
Не отрывая глаз от Клавдии, обезьяна взяла со стола хорошо заточенный фирменный карандаш сети отелей Шнайдера и почесала им у себя за ухом. Успокоив зуд, самец некоторое время с одобрением смотрел на карандаш, как бы запоминая такой подходящий для почесывания инструмент. Затем прошелся по столу, прыгнул на кровать, залез на шкаф и оттуда стал безмятежно наблюдать за происходящим в комнате.
– Он безобразен до великолепия, – прошептала Клавдия.
Когда обезьяна решила, что в номере 417 больше поживиться нечем, она прыгнула на окно, через которое проникла сюда, и вылезла наружу.
Обе женщины затряслись от смеха.
– Наверное, сбежала. Возможно, в аэропорту находился груз с животными. Надо сказать, я чрезвычайно благодарна отелю за то, что он принимает таких интересных гостей!
Клавдия взяла руки Дениз в свои.
– Угадай, что я тебе скажу! Ты первая узнаешь об этом, потому что бедняга Ганс уехал в поездку на своем грузовике, а я просто не могу не поделиться… Короче, я беременна, Я буду матерью! – И она весело засмеялась.
Дениз обняла подругу и прижала её к себе.
– Так что, Дениз, конец нашим разговорам. Я бросаю курить.

На следующее утро Дениз сообщили, что Клавдия заболела, и так как администрации неизвестно, есть ли у нес родственники в Германии, она будет находиться на обследовании в номере 401. Дениз и близко не должна к нему подходить. После обеда девушка видела, как оттуда выхолил доктор. Она хотела заглянуть через его плечо, однако доктор плотно закрыл дверь прямо перед её носом.
Дениз расстроена и работает спустя рукава. Занимаясь уборкой, она включает телевизор, чтобы отвлечься от грустных мыслей. По каналу АРД передают срочное сообщение: «Обезьяны угрожают городу!» Каким‑то образом им удалось захватить весь Франкфурт. Камера фиксирует обезьян на крыше жилого дома: пожарные машины окружают здание, мужчины в специальных толстых перчатках и масках поднимаются по лестницам. Им удастся схватить нескольких обезьян, однако другие скрываются. Репортер предлагает разные версии появления приматов в городе. Городские власти уже проверили зоопарк; там все обезьяны на месте. В дальнейшем все внимание правоохранительных органов было направлено на поезда и пароходы. Подобный случай произошел в 1982 году в Мюнхене, когда убежали девять обезьян, привезенные на крыше вагона поезда из Испании. Однако теперь приматов гораздо больше. Эксперт выступает с предполагаемым прогнозом дальнейших событий. Нельзя с уверенностью сказать, откуда взялись обезьяны, но можно предположить с большой долей вероятности, что их привезли сюда некоторое время назад, наверное, в прошлом году, и с тех пор они жили и размножались в заброшенных складах. Трудно представить, что прибытие приматов осталось бы незамеченным, если бы их было очень много. Показывают фотографии крупным планом: эта обезьяна является представительницей вида макака мулато, она широко известна под именем макаки резус, обитает в основном в Афганистане и Индии. Людей предупреждают об опасности приближения к животным: они крайне агрессивны, особенно если чувствуют угрозу. Вновь говорит телерепортер: «Если вы увидите обезьян, пожалуйста, позвоните по номеру, который сейчас появился на ваших экранах. А укушенные должны немедленно обращаться в больницы. Не исключено, что макаки болеют бешенством».
Прежде чем покинуть отель в конце рабочего дня, Дениз стучит в дверь номера 401. Незнакомый мужчина приоткрывает се.
– Увы, мисс Малежек в тяжелом состоянии. В данный момент мы её обследуем. Ей нельзя ни с кем встречаться.
Незнакомцу вряд ли стоит доверять. Из номера доносятся мужские голоса. Дениз посылает беззвучный словесный сигнал подруге.
Клавдия! Ты слышишь меня? 
Но ответа не последовало. Дениз волнуется, садись в поджидающую её машину. «Вчера она ведь была совершенно здорова», – думает девушка.
Машина сворачивает с шоссе и въезжает на улицы района Оффенбах. Повсюду видны обезьяны. Они на деревьях, на крышах домов и на карнизах. Люди охвачены паникой и ведут себя как безумные. Дениз видит мужчину, который высовывается из окна верхнего этажа и пытается достать обезьяну железной палкой. Он застигает животное врасплох: пробивает обезьяне череп, и та летит вниз. Дениз, сидящей на сиденье роскошного автомобиля, момент падения кажется вечностью.
Въехав на покрытую гравием дорожку, ведущую к дому Кауфмана, машина проскакивает мимо встречного грузовика. Он наполнен черными, плотно набитыми мусорными мешками.

На следующее утро герр Элерс встречает Дениз у входа и решительно преграждает ей дорогу.
– Четвертый этаж сегодня закрыт, Дениз. Ты не должна ходить туда. Можешь отправляться домой пораньше.
Девушка входит в лифт и поднимается на третий этаж. Удостоверившись, что за ней не следят, она идет наверх по лестнице запасного хода.
Двери всех номеров открыты, слышны звуки дрели и пескоструйных машин. Коридор заполнен каменной кладкой и штукатуркой, рабочие переходят из одной комнаты в другую. Дениз заглядывает в номер 498 и видит на стене следы крови. Неужели обезьяны проникли и сюда?
Она шла по коридору и видела в каждом номере следы ожесточенных схваток: порванные окровавленные покрывала и содранные с окон шторы. Дениз пустилась бежать, заметив, что дверь номера 401 распахнута и там находятся какие‑то люди. Что они сделали с Клавдией? Девушка замерла на пороге, наблюдая за тем, как рабочие запихивают расчлененных обезьян в черные пластиковые мешки.
– Сюда нельзя, – обращается к Дениз человек в перчатках, выталкивая её из комнаты.
Где моя подруга? Что вы с ней сделали? 
Кровь на его одежде и обуви; он ведет её к лифту и отправляет на первый этаж, где в фойе стоит герр Элерс.
– По‑моему, я запретил тебе подниматься на четвертый этаж!
Она пишет на бумаге: «Клавдия Малежек?» Элерс с подозрением смотрит на нее и приказывает отправляться домой. Дениз убегает в пустой номер 124, ложится на кровать и пытается осмыслить происходящее. Следовало внимательней смотреть на карту… Она пытается вспомнить предсказания, увиденные некогда через линзы: там расписаны и объяснены все события. Похоже, на карте было обозначено безумие. Но что‑то явно мешало ей внимательно вглядеться в странные видения. Возможно, за ней и подругой во время работы наблюдали тайные агенты, посчитавшие, что им лучше не жить. Она припомнила на удивление большое количество мусора. Повсюду стояли аккуратно завязанные пластиковые мешки, одна мысль о содержании которых вызывала у Дениз тошноту.

Дверь открылась, и в комнату вошел Клаус с фотоаппаратом в руках. У него новая прическа, и выглядит он необычно дружелюбно. Даже участливо.
– Такая красавица – и так горько плачет. В чем дело?
Ты знаешь, что случилось с ней? 
– Как тебя зовут?
Ты знаешь, как меня зовут. 
Он начинает целовать её в шею.
– Странно. Мне кажется, я слышу твой голос у себя в голове, хотя твои губы неподвижны.
Она вздрагивает.
Кто ты? 
– Ты спросила, кто я? Меня зовут Карл. Я остановился в этой гостинице.
Но ты ведь Клаус! Клаус Кауфман! 
– Вовсе нет. – Он убрал её волосы с ушей и нежно поцеловал в шею. Дениз испытала такое необыкновенное наслаждение, что ей стало безразлично, Клаус ли перед ней или кто‑то другой.
– Как тебя зовут?
Дениз. 
– Дениз. – Он дышит ей прямо в ухо. Она обнимает его за шею и не хочет отпускать. У него такое сильное тело, а от запаха волос у нее кружится голова.
Будь добр ко мне. О, пожалуйста, не обижай меня. 
Дениз преисполнена желания, а он вдруг встает и начинает заниматься всякой ерундой: опускает шторы, вынимает фотоаппарат из чехла. Она сидит на кровати в форменном платье и не знает, как себя вести. Внимательно смотрит на него. Точная копия человека, в чьем доме она живет.
Разве ты не Клаус Кауфман? 
– Я же сказал, мое имя Карл.
Она берет телефон и набирает номер мобильника Кауфмана. Клаус отвечает ей:
– Дениз? Это ты? Что случилось?
Девушка кладет трубку и начинает раздеваться. Потом ложится на кровать и ждет, пытаясь успокоиться. Он тоже снимает с себя одежду, ложится рядом и начинает целовать ее. Кладет свою руку ей между ног, согревает её своим телом, и она чувствует, что падает в бездонную пропасть, однако страх падения лишь усиливает наслаждение. Он обращается с её телом, как опытный мужчина. Его движения быстры и уверенны, он со знанием дела прикасается к её груди и бедрам, а потом проникает в нее, и она чувствует его внутри себя. О, какое блаженство! Она дышала ему в ухо, и в этом дыхании было все, что произошло с ней в тот день, и накануне, и в течение всего времени, с тех пор как этот человек оказался в пещере в Анатолии. Теперь она успокоилась. Существует лишь Он один, а мир распадается на части с каждым движением его тела. Она непроизвольно заливается слезами, как только Он напрягается, и они сливаются друг с другом, так что уже не понять, где она и где Он. А потом они медленно спускаются с небес, бок о бок, легкие, как перышко, и приземляются на мягкий мох. О, что за блаженство!
Он смотрит на нее.
– Ты, кажется, не боишься забеременеть.
Никогда об этом не думала. Я… 
– Почему ты плачешь?
Я плачу оттого, что долго любила тебя, а ты до сегодняшнего дня оставался чужим. А еще я плачу потому, что не могу найти подругу. 
Он нежно прикасается рукой к её щеке.
– Уверен, ты найдешь ее. – Карл встает, а она остается лежать в ложбинке, которую они проделали в постели своими телами. Он берет в руки фотоаппарат.
Зачем ты фотографируешь меня? 
– Хочу навсегда запомнить, какая ты была красивая. Он щелкает затвором фотообъектива.
Я никогда не забуду, каким красивым был ты. 
Он натягивает джинсы.
– Тебе, наверное, следует…
Он определенно хочет расстаться с ней.
Не прогоняй меня. Я не хочу снова потерять тебя. Возьми меня с собой. Я пойду с тобой хоть на край света. 
– Терпение, Дениз, терпение. Скоро мы снова увидимся.
Завтра? 
– Безусловно. А сейчас тебе пора идти. – Он нежно целует её в губы. Девушка начинает одеваться. Жаль скрывать под одеждой тело, которое до того не видел ни один мужчина.
Теперь она снова горничная. Лозунг Шнайдера: «У нас вы дома вдалеке от своего родного очага».
– Пока, Дениз. Скоро увидимся.
До свидания, любовь моя. 
Он и смотрит друг на друга. Его глаза сверкают, как изумруды. Он медленно закрывает дверь, оставляя одну узкую щелку.

Автомобиль с включенным мотором ждал её у отеля. Испытывая острое чувство вины, Дениз бросилась к нему. Шофер вел машину быстрее, чем обычно.
Клаус поджидал девушку у парадного входа. Лицо вытянутое, как эфес меча. Он схватил её за руку и потащил в дом. В его голосе звучал гнев.
– Ты не оставляешь мне выбора, Дениз! Я больше не могу заботиться о тебе. Ты не выполняешь моих требований. Как ты смеешь так обращаться со мной?
Дениз тоже охватила безумная злость, и она прошипела в ответ:
Что ты сделал с Клавдией? Что ты с ней сделал? 
Клаус тащил её мимо гостиной. Девушка смотрела на стены, и на всех картинах в рамах ей виделся Карл: вот он улыбается, с обнаженным торсом стоит перед ней в тот момент, когда она обещает вечно помнить его. Внезапно её охватил страх. Клаус подвел её к винтовой лестнице, ведущей в башню.
– Давай поднимайся!
Дениз начала восхождение, а он толкал её сзади.
– Быстрее. Ты же знаешь дорогу.
Нет, я не знаю дорогу. Не знаю, клянусь. 
Они поднимались все выше, однако лестница на этот раз казалась бесконечной.
– Я больше не могу тебе доверять, Дениз. Ты обманывала меня с первого дня прибытия сюда. Ты не представляешь, какую боль причинила мне.
Я не хотела обидеть тебя. Не обижай меня. 
Он бежал вперед, порой перепрыгивая через две ступени, и практически нес её на руках.
– Больше я ничего не смогу сделать для тебя, Дениз.
Они поднялись на самый верх. Клаус втолкнул девушку в комнату. На минуту она ослепла от света проектора, и тотчас на стеклянной стене стаю появляться мерцающее изображение карты. На этот раз она была покрыта… розовыми бабочками и…
За столом, на котором стояли семь ящичков с пахлавой, сидел человек в мятых джинсах, очень похожий на Клауса, а в руках держал фотоаппарат…
– Полагаю, ты уже встречалась с Карлом.
Что ты здесь делаешь? Как ты сюда попал? 
– Эта встреча не делает Карлу чести, но он по крайней мере извинился.
Все смешалось в памяти Дениз. Клаус стоял и смотрел на сидящего за столом человека.
– Как ты можешь есть эту дрянь, Карл? Она лежит здесь несколько дней.
– Очень вкусно, Клаус. Попробуй.
В сознании Дениз розовые бабочки порхали по карте металлического цвета и смешивались точно так же, как в её родной пещере.
– Не знаю, что мне с ней делать, Карл. Просто ума не приложу. Может, ты посоветуешь?
– Расслабься. Вечно придумываешь себе проблемы. И с трудом находишь из них выход. Ты чертовски все усложняешь. У тебя слишком уединенный образ жизни. Большой дом с такими забавными компьютерами… Расслабься.
– Я рассказывал тебе, как познакомился с ней?
– О, прошу тебя, какое мне дело? Ты бы видел, как она трахается! Любой мужчина в здравом уме…
Дениз изо всех сил старалась не опускать голову, с трудом улавливая смысл разговора мужчин. Казалось, комнату наполняет легкий туман. Карта мерцает в нем, и на ней возникает новый, еще не различимый образ. А разговор словно туманом повис вокруг, и она не может найти в нем верный путь.
Мужчины все время возвращались к некой важной для них теме, которая, впрочем, представлялась ей совершенно иллюзорной. Просто какая‑то цепь следствий и причин, связь между которыми просматривалась весьма смутно. Она не могла понять, говорят ли они о ней.
Образ становился все яснее, и девушка начала чувствовать, что он означает. Карл задумчиво произнес:
– Сколько жизней, по твоему мнению, можно спасти? Однако Дениз не услышала ответа. Внимание отвлек образ женщины, появившейся на карте в том месте, где должен находится Атлантический океан. Она стояла, одетая в японское традиционное платье, разрисованное изображением солнца, и смотрела прямо на них. Потом, слегка позируя, прошлась с забавной торжественностью на фоне Фудзиямы, напоминающей губы влюбленных. Неужели зеркало имеет память? Но…
Мужчины продолжали разговаривать. Они обсуждали фильм режиссера по имени Брессон под названием «Кроткая». По их мнению, произведение Достоевского, по которому снималась картина, было гораздо лучше. Карл смеялся, подшучивал над Клаусом и заводил разговор о сексе.
– Дениз, ты еще не забеременела? Или нам стоит попробовать еще раз?
Женщина на стене надела другое платье, превратившись в цыганку, и начала танцевать, словно маленькая девочка. Как высоко она подпрыгивала, лишь бы все могли её видеть!… Какие же еще картины может хранить зеркало? Дениз стало страшно. А мужчины заговорили о торговле, валюте и экономике.
Она более не понимала ни слова из их разговора. Какая‑то тарабарщина:
«Сейчас средства массовой информации много шумят об эмбрионах, выставляемых на продажу. Рассказывают страшные истории об их происхождении. Журналисты ничего не понимают. Им не следует говорить о малопонятных вещах».
Клавдия. Что случилось с Клавдией? 
«Городские легенды. Теории заговоров. У людей в головах полно мусора».
Многократно увеличенная на экране Дениз сняла с себя платье и теперь стояла абсолютно голая. Она не могла больше смотреть на это. А карта покрывалась все большим числом розовых бабочек, из‑за которых уже с трудом различались континенты. «Кто они такие?», – спрашивала Дениз, будто не знала ответа на этот вопрос. (О, я больше ничего не понимаю.) Девушка внимательно посмотрела на трепещущие розовые крылышки. Однако это вовсе не бабочки.
Как мужчина должен вожделеть ее, увидев скрытое волнение трепещущих крылышек!
Дениз смотрела то на одного, то на другого. Они тоже поглядывали на нее. У них одинаковые лица. Карл шумно облизнул липкие пальцы и взял еще кусочек пахлавы. Дениз сказала, обращаясь по большей части к себе самой:
Какие невероятные вещи таятся на краю воображения цивилизованных людей. 
Она бегом пересекла комнату и прыгнула на стеклянную стену.
Казалось, прошла вечность, пока она падала с высокой башни. Предостаточно времени, чтобы осмотреть окрестности: городские здания, сверкающие в отдалении, двое мужчин, едущие верхом на лошади по близлежащему полю (какую же пыль они подняли!). Несмотря на то, что мир развалился на части, кое‑что осталось нетронутым. Например, предзакатное солнце, лучи которого ласкали её во время падения.

Два одинаковых человека стоят плечом к плечу и смотрят на отверстие в стеклянной стене. Яркий свет догорающего солнца пробивается в темную комнату.
– У тебя образовалась большая проблема в самом центре Атлантического океана, – говорит наконец Карл.
– Знаю. Надо её заделать – во вторник должны прийти гости. – Он подходит к дыре в стене и смотрит вниз. – Предупреждал я тебя – не связывайся. Она не для тебя предназначена. – Клаус вздыхает. – В любом случае сейчас она выглядит так, что ты вряд ли захочешь иметь с ней дело.
Он садится во вращающееся кресло и надевает на голову раму с линзами.
– Постарайся побыстрее убрать внизу. Знаешь, я очень брезглив.
– Хорошо, – говорит Карл.
Он берет большой пластиковый пакет и начинает спускаться.
На лестнице он сталкивается с мужчиной, похожим на него как две капли воды.
– А, Курт. Как раз вовремя. Пошли со мной. Мне нужна твоя помощь.
Непонятно, идет ли ночь на убыль. Окна совершенно невыразительны и не скрывают никаких тайн. По ту сторону стекла видна бетонированная площадка, залитая оранжевым светом прожектора. В его лучах безумно и эротично носится рой неведомых насекомых. В отдаленном ангаре периодически вспыхивает сварочный агрегат. А за ним, судя по бегущим вниз огонькам, начинается склон холма.
Чуть слышно доносится голос. Кто‑то яростно кричит в мегафон, однако слов разобрать нельзя.

Магазин на Мэдисон‑авеню
Пятая история

Однажды Роберт де Ниро рискнул покинуть Нью‑Йорк и отправился в путешествие по сельскохозяйственным районам Америки. Разъезжая по захолустным местам, он как‑то зашел в прачечную, где молодая китаянка стирала белье. Меж ними возникла страсть. Вскоре девушка закрыла дверь, сняла с себя одежду, прислонилась спиной к одной из стиральных машин, и они начали заниматься любовью. Большой член де Ниро затвердел, их совместное наслаждение все нарастало. Однако девушка не окончательно потеряла голову и успела натянуть презерватив на пенис партнера. Только он все равно лопнул от мощной струи спермы звезды киноэкрана, и китаянка зачала ребенка.
Поняв, что забеременела, она задумалась о том, что скажет муж, и решила с помощью хитрых уловок скрывать от него свой живот. Когда же родился мальчик, она аккуратно завернула его в тряпицу, положила в коробку, отнесла на стоянку грузовиков и поставила рядом с контейнерами, ожидающими погрузки. Помолилась о том, чтобы сын попал к добрым людям, и ушла домой.
Коробку с младенцем забросили в кузов грузовика «вольво», идущего к аэропорту. Там его поместили на грузовой самолет, который с ревом поднялся в воздух и вскоре приземлился в нью‑йоркском аэропорту имени Джона Ф. Кеннеди. Коробку выгрузили и поставили среди другой всевозможной тары в одном из складов терминала.
Наступила ночь, и к этому месту пришли польские рабочие, которые тайно обитали в укромных уголках аэропорта. Днем они переносили деревянные ящики да металлические контейнеры и отлично изучили местность. Ночами после работы нелегалы жгли костры, пили водку и вели разговоры о Варшаве, Кракове и Квинсе, прежде чем забыться кратким сном на бетонных плитах, которые пьяным не казались такими уж жесткими.
А младенец, почувствовав, что попал в родные отцовские места, начал вытягиваться в своей коробке, не издавая при этом им звука. Рос он стремительно и наконец, подобно пенису отца, которому тесно было в презервативе, выбрался из места заключения и оказался под открытым ночным небом, тяжело нависшим над грузовым терминалом.
Один из поляков встал помочиться, увидел лежащего на бетоне ребенка, осторожно поднял его и понес показать друзьям. Они передавали удивительную находку друг другу, а малыш внимательно заглядывал в глаза каждому из них. Рабочие решили оставить младенца у себя и назвали его Павел. Отцы Павла любили его, как родного, и мальчик рос счастливым ребенком.
Он изучил язык взлетной полосы и мог легко починить грузоподъемник.
Мальчик бродил по огромной территории аэропорта, примечая, какие контейнеры содержат еду, и учился открывать замки.
Он построил себе домик из упаковочной тары и украсил его светящимся оранжевым брезентом, а также безделушками, украденными из чемоданов транзитных пассажиров: компакт‑дисками, линзами, страницами, вырванными из разных книг, пузырьками лосьонов после бритья, набором штопоров, мексиканским пончо, пачками сигарет «Мальборо», семейными фотографиями, австралийским бумерангом и сотнями тампонов, которые он подвесил к потолку.
Павел проводил ночи в складах, рассматривая контейнеры с вином, жевательной резинкой, лекарствами, мебелью и хлопчатобумажными рубашками.
Он свободно говорил по‑польски и, оставаясь наедине с самим собой, с удовольствием пел польские песни. Однако поляки позаботились о будущем найденыша и научили его английскому, используя для этой цели журналы «Элль», «Плейбой» и старые номера газеты «Дейли ньюс».
Мальчик очень окреп и любил боксировать с приемными отцами ночью у костра. Вскоре никто из них уже не мог победить его. «Какой же силач зачал такого ребенка?» – с удивлением размышляли они.
Павла восхищали такси, которые колоннами собирались к аэропорту и отъезжали от него, как многочисленные желтые муравьи. Мальчику казалось, что водители этих машин очень хорошо знают жизнь и видели весь мир. «Когда вырасту, стану таксистом», – говорил он полякам. На день рождения они подарили ему карту Нью‑Йорка.
Павел досконально изучил все улицы, авеню и дороги пяти районов города. Он держал в памяти все дорожки, ведущие через Центральный парк, каждый мост и тоннель. Знал назубок все маршруты с односторонним движением и станции метро. Бродя по бетонированным огороженным пространствам аэропорта ДФК, он представлял, как ведет машину по разнообразным маршрутам от Коламбас‑серка до Бэттери‑парк. Наконец, достигнув взрослого возраста, он собрал свои вещи и вместе с двумя «отцами» пошел наниматься в таксомоторную компанию «Братья Синх» на Двадцать второй авеню в районе Квинс. Во время поездки Павел впервые в жизни увидел контур неба на Манхэттене. Вертикальные линии поразили мальчика – доселе он видел остров лишь издали.
В центре бетонированного двора, заставленного корпусами старых такси, стоял небольшой домик с фирменным знаком компании «Братья Синх» на крыше. А на прилегавшей к нему улице гордо выстроились в ряд желтые новенькие сверкающие авто.
За письменным столом под выцветшим плакатом с изображением шоколада «Ганеш» сидел один из братьев Синх. Он приветливо улыбался.
– Хочешь порулить на меня? – спросил он.
– Да, – ответил Павел.
– Тогда ответь: какого человека можно считать хорошим?
– Хороший человек тот, который любит свою семью.
– Разве любовь к семье единственная добродетель хорошего человека?
– О нет. Он также платит налоги и уважает законы.
– А как он относится к своей работе?
– Он усердно трудится, его характерная черта – ответственность, и он всегда справедлив к коллегам.
– Вижу, ты совестливый молодой человек. Буду рад принять тебя в компанию «Братья Синх». Уверен, что из тебя выйдет замечательный водитель. Однако многому придется научиться. Возможно, улицы Нью‑Йорка сами научат тебя.
Отношения Павла с улицами основывались на чистой интуиции, подобно отношениям посылаемой информации к проводам. Вскоре он уже ориентировался в городе лучше других таксистов. Ночью Павел спускался на Бродвей со 178‑й улицы и выезжал в Бэттери‑парк, не прикасаясь к тормозам, любуясь сверкающими в темноте рекламами: «Превратите ваши мечты в золото! Пришло время перемен!» В свободные от работы дни Павел посещал отдаленные участки города, стремясь понять, что происходит на окраине.
Как‑то раз он решил посетить Аквариум в Бруклине. Ходил среди изобилующих морскими существами резервуаров, заглядывал в глаза различным рыбам и морским свинкам. Видел отражение своего лица в бледном аквамариновом цвете подводного освещения. Наконец Павел подошел к большому аквариуму, возле которого собралось много народа. Протиснулся сквозь толпу и понял, что рассматривают зеваки. Там плавали по кругу, неожиданно совершая резкие повороты, зловещие акулы, спроектированные природой куда совершеннее, чем те самолеты, которых он насмотрелся в аэропорту ДФК в пору своего детства. А когда Павел прижался лицом к стеклу иллюминатора, подобно тому, как его мать много лет назад прижалась спиной к стеклу стиральной машине, он увидел глаза женщины, устремленные прямо на него. Красивое лицо находилось под водой, волосы поднимались и всплывали вверх, а из ноздрей сыпались бусинки воздуха, похожие на серебро от Тиффани. Они долго смотрел и друг на друга. Казалось, она взглядом просит его о чем‑то. Затем женщина всплыла на поверхность и исчезла из вида.
Покидая Аквариум, Павел задержался у таблички с надписью: «Посмотрите на бесстрашную Франсину, плавающую с акулами!» и тотчас услышал шаги за своей спиной.
– Привет, – обратилась к нему женщина, которую он видел в резервуаре. её волосы еще не высохли.
– Здравствуйте. Вы Франсина?
– Меня зовут Изабелла. А прозвали Франсиной, так как это имя больше подходит храброй женщине. Может быть, прогуляемся? – её улыбка хранила аромат духов «Eau d'Issey».
Он отвез Изабеллу на своем такси к дому в Ист‑Виллидж. В квартире фирменную мебель скромного цвета компенсировала яркая драпировка от Версаче. По телевизору шел порнофильм. Павел посмотрел на свою новую знакомую.
– Кто вы такая?
– Я не совсем обыкновенная женщина. Я дочь актрисы Изабеллы Росселини и кинорежиссера Мартина Скорсезе. Мало кому известно, что в тот момент, когда они расстались, моя мать была беременна, Я остаюсь тайной для всего мира. Об этом знают только моя мать и вот теперь – вы.
– Но почему вы доверяете мне свою тайну?
– Потому что вы тоже не простои человек.
– Но я вырос в аэропорту. Меня усыновили рабочие‑иммигранты.
– Тем не менее я вижу в вас признаки необычного человека. Мы станем друзьями. Давайте я научу вас искусству кун‑фу.
Первый вечер у Изабеллы закончился для Павла занятиями боевой восточной борьбой. В полутемной квартире их тени метались по стенам и потолку, лишь экран телевизора светился мягким розовым светом. Шел порнофильм.

Вскоре после этого мистер Синх пригласил его и остальных водителей такси на вечеринку. Павел привел с собой Изабеллу. Вечеринка проходила на покинутой площадке, огороженной бетонными стенами, у въезда в Нью‑Джерси. Прибыло множество такси, в каждом из которых сидели по шесть‑семь веселых служащих компании «Братья Синх». По такому случаю пригласили музыканта, играющего на барабанах табла, и певца, а кое‑кто из водителей, поставивших на площадке палатки и расположившихся там как дома, предлагали гостям виски. Павел смеялся и шутил с друзьями, Изабелла безмятежно улыбалась. Мистер Синх рассказывал волнующие истории о былых временах: о дорогах, которые навеки исчезли, о скрипучих башнях, которые чудесным образом вырастали на месте пришедших в упадок зданий.
К площадке подъехали четыре черных лимузина. Шоферы‑китайцы в черных костюмах и темных очках выскочили и открыли дверцы. Из авто вышли тринадцать китаянок в черных вечерних платьях.
– Вот теперь начнется настоящее веселье! – взревел мистер Синх.
Тринадцать дам стали в круг и начали медленный танец под звуки индийских барабанов и протяжное чувственнее завывание певца. При этом танцовщицы то и дело бросали кокетливые взгляды на зрителей и хихикали. Гости потягивали виски и с удовольствием смотрели на выступавших. Один молодой водитель сел рядом с Павлом.
– Китайские танцовщицы – дочери криминального авторитета по имени Чу Ю Танг. Он владеет казино и строительными компаниями по всему городу, а также самой крупной американской фабрикой по производству фейерверков. А дочери танцуют на вечеринках. Говорят, от этих дамочек ничего не скроешь, и информированность отца зависит от выступлений девочек. Но мы ведь всего лишь таксисты – что нам скрывать?
Звуки табла и завывания певца становились все более страстными, и танцовщицы стали извиваться словно одержимые. Гости разожгли костер и начали играть в карты. С наступлением ночи стал смолкать шум на заставе. Изабелла встала и принялась танцевать, не присоединяясь к китаянкам. Четыре шофера‑китайца так и стояли наготове возле лимузинов, а компанейский мистер Синх болтал и шутил с ними. Павел опьянел и чувствовал себя превосходно.
«Поистине жизнь чудесна, – размышлял он. – Живя в аэропорту и изучая карту города, я и представить себе не мог, что судьба свяжет меня с мистером Синхом, Изабеллой, Чу Ю Тангом и его тринадцатью танцующими дочками. Надеюсь, мои отцы‑поляки так же счастливы сегодня ночью».
Музыка зазвучала громче. Музыкант метался и стучал по всем барабанам чуть ли не одновременно. Певец уже не беспокоился о словах песен, лишь издавал экстатические крики и завывания. Тринадцать танцовщиц раскачивались, превратившись в одну большую блаженную улыбку. А когда музыка умолкла, передав весь спектр меняющихся настроении до малейших нюансов, раздался громовой финальный барабанный аккорд. В этот миг бальные платья вдруг улетели вверх, тринадцать смеющихся китаянок в одних бикини бросились к своим лимузинам и исчезли.
Когда гости стали разъезжаться по домам, мистер Синх с суровым видом подошел к Павлу, чтобы попрощаться с ним.
– Скажи‑ка мне, кто такая Изабелла?
– Моя знакомая.
– Мне кажется, она тебе очень нравится.
– Она чудесная девушка. – Даже в темноте было видно, как покраснело его лицо.
– Павел, остерегайся. Китайские водители очень интересовались ею… да и тобой тоже. Не знаю, что будет, только предчувствия у меня нехорошие. Никогда не жадничай, Павел. Иначе потеряешь все, что у тебя есть.
– Я учту ваш совет, мистер Синх.
– Благослови тебя Господь, Павел.

По дороге к спящему Манхэттену Изабелла впала в задумчивость.
– Знаешь, когда‑то мой отец снял фильм под названием «Таксист». Водителя играл Роберт де Ниро. Порой, когда я смотрю, как ты ведешь машину, я вспоминаю эту картину.
– Там счастливый конец?
– Нет.
Вставало солнце, и черная скоростная дорога окрашивалась в коричневый цвет.
– Представляешь, какие кровавые у меня предки? Моя мать долго красовалась на рекламном щите фирмы «Ланком» в Нью‑Йорке. Блестящая и умиротворенная. Однако на её счету есть и иные перевоплощения. Просто ужасные. В «Темном бархате» она играет отвратительную, испорченную женщину. Чья же я дочь, в конце концов?
Они петляли по магистрали, направляясь к туннелю Линкольна. Впереди мерцал огнями Манхэттен. Дорога расширилась, словно река в дельту, втекая на Толл‑Плаза. Остановившись возле поста, где взимается плата за проезд, Павел увидел внутри помещения крупного человека в больших тяжелых роговых очках серо‑зеленого цвета. Глаза его под толстыми линзами представали в весьма странной укрупненной, удаленной и искаженной перспективе. Ридом с ним на прилавке сидел горностай.
– Три доллара пятьдесят центов.
Павел стал шарить по карманам в поисках денег.
– Провели ночь за городом?
– Да.
Три долларовые купюры и два четвертака легли на прилавок.
– Хорошо развлекаться в вашем возрасте, верно? Теперь возвращаетесь домой после вечеринки. Посмотри, как устала твоя девушка. А какая она хорошенькая. И принарядилась по такому случаю. Вы, молодежь, считаете, что вам можно ездить куда угодно и делать все, что вам нравится. Думаете, что всегда будете молодыми и здоровыми. Ошибаетесь, ребята.
Он оторвал квитанцию и протянул её в шершавой ладони Павлу.
– А теперь проваливайте отсюда, чтоб я вас не видел.
Павел взял квитанцию и включил мотор. Он слишком устал и не мог думать о странных вещах, происходящих с ним. Когда утреннее солнце ярко светило прямо в глаза, он припарковал машину у дома в Ист‑Виллидж, где и уснул вместе с Изабеллой на простынях фирмы «Келвин Клайн».

Проснувшись, Павел увидел, что деревянный пол комнаты залит солнечным светом.
– Наконец‑то ты проснулся, мой таксист! Я уже успела навести порядок в квартире и сходила в магазин. На улице очень хорошо!
Изабелла устроила настоящий пир: плод манго, козий сыр, сушеные финики, кофе и мороженое со вкусом «кока‑колы». На голову повязала бандану.
– Ты сделал меня счастливой, поэтому я купила гостинцев. – Она вспрыгнула на кровать и радостно показала коробку печенья «Орио». – Ты только посмотри. «Праздничное предложение. Вы можете стать обладателем волшебного приза. Откройте коробку и…» Ну как? Хочешь открыть?
– Но ты самая счастливая на свете. Сама и открывай.
– Хорошо.
Изабелла медленно сняла обертку, слегка подняла брови, с некоторой долей надежды ожидая свершения чуда. Осторожно открыла крышку, запустила руку внутрь коробки и извлекла целлофановый цилиндрический пакет с печеньем «Орио». Оно выглядело вполне обычно. Больше там ничего не было.
– Ну что ж, – вздохнула она и с притворным разочарованием встряхнула коробку. Однако в тот момент, когда девушка уже хотела отбросить её в сторону, из упаковки выпала золотистая бумажка.
– Что это такое? – вскрикнула она и начала разворачивать. Затем прочитала надпись, сделанную блестящими тиснеными буквами:

ПОЗДРАВЛЯЕМ!
Вы стали обладателем самого необыкновенного и очаровательного приза! Это настоящее чудо! Не поверите, что приготовили для вас волшебники из «Набиско»! 
Наслаждайтесь и выигрывайте! 
Следуйте указаниям, приведенным ниже. И не забудьте попробовать печенье «Орио» с новым необычным вкусом. 

– Не может быть, – проговорила Изабелла. – Они всегда проделывают такой фокус. Прочитав инструкции, понимаешь, что ты ничего не выиграла, однако если будешь впредь покупать печенье «Орио», то…
Они стали читать дальше.

Вы купили не простое, а волшебное печенье. Мы впервые произвели подобный продукт. Следуйте нашим указаниям, и вы будете изумлены. Перед тем как есть печенье, внимательно прочитайте вкладыш. Компания «Набиско» не несет ответственности за утраты, вред, физические и психологические травмы, причиненные вам при неправильном пользовании печеньем. Если у вас возникнут проблемы, звоните на нашу горячую линию по телефону 1‑800 673‑6949. 
I. Вы должны найти друга, который поможет вам выполнить инструкции. Не пытайтесь заниматься этим водиночку. Если вам нет еще 18 лет, позаботьтесь о том чтобы вам помогал взрослый. 
2. Возьмите одно волшебное шоколадное печенье «Орио» и раскрошите его в одной пинте (568 мл) молока. 
3. Попросите друга, чтобы он медленно и осторожно вылил на вас эту смесь так, чтобы все ваше тело покрылось ею. 
4. С вами произойдет волшебное изменение. Веселитесь на здоровье! 
5. Когда вы захотите приостановить превращение, произнесите; «Орио, Орио, верни мне прежний облик!» Тогда ваш друг должен раскрошить еще одно печенье в пинте молока и осторожно вылить его у ваших ног. Вы обретете ваше прежнее обличье. 
6. В пачке находятся 20 печений «Орио». Каждое из них производит одно превращение. Когда пачка закончится, вы уже никогда не сможете прибегнуть к волшебству. 
7. Наконец, расскажите нам о вашем опыте превращений. Мы всегда рады слушать истории о печенье «Орио», и ваш рассказ определенно превратит вас в звезду. 

– Это обман? – спросила Изабелла, Она осмотрела пачку на предмет других подсказок, однако ничего больше не нашла.
– Давай попробуем и посмотрим, что получится, – предложил Павел.
Изабелла задумалась.
– Хорошо.
Они вскрыли пачку, вынули одно печенье и раскрошили его в молоке, налитом в кувшин. Павел держал его над головой Изабеллы, и вдруг его охватил приступ смеха.
– Ну, давай же!
Он стал лить на нее смесь. Лил, пока кувшин не опустел, а Изабелла стояла вся в молоке. По её волосам и одежде сбегали вниз молочные ручейки. Они пристально смотрели друг на друга, ожидая, что же произойдет дальше. И вот на глазах изумленного Павла лицо Изабеллы становится плоским и постепенно сереет; он видит тревожное выражение её лица, которое тотчас застывает в неподвижной маске. её тело резко раскрывается и расширяется по горизонтали и вертикали. Куски хрома и стекла стремительно проносятся сквозь нее, видно, как крепнут её внутренности, превращаясь в винтовые лестницы и канделябры, которые заполняют все свободное пространство, метастазами распространяясь за пределы квартиры, поедая близлежащую улицу, разрушая город и превращая его в мрачное ущелье. Неведомая сила выносит их из дома. Изабелла становится огромной, как дорическая колонна. Она вписывается в линейный интерьер улиц Манхэттена. её последние человеческие черты застывают в острых углах. Вдруг наступает полная тишина, и девушка водворяется в городской пейзаж, будто всегда являлась его частью. А Павел стоит перед ней и смотрит уже не на её лицо и волосы, повязанные банданой, а на собственное отражение в витрине.
Изабелла прекратилась в магазин на Мэдисон‑авеню.
Никто из прохожих, заполняющих тротуары улицы, не заметил, что произошли какие‑то перемены. Люди спокойно входили в магазин и выходили из него, как будто он был один из многих в районе. Павел пытался понять, следует ли все еще доверять своим ощущениям. Не подводят ли его чувства, искажающие окружающий мир. Он стал изучать магазин, появившийся прямо на его глазах: роскошный трехэтажный бутик с большими окнами на первом этаже, за стеклами стоят манекены, одетые в нестандартную, многослойную одежду, которую, казалось, много раз перешивали вручную. За массивной дверью виднелся интерьер из стекла и стали, где висели такие же рукотворные создания в электронных ореолах, словно мощи святых. А над главным входом – Павел просто не мог понять, как такое возможно, – красовалась вывеска с названием магазина: «Изабелла».
Все еще не придя в себя от изумления, Павел вошел в бутик. На столешницах матового стекла лежали волокнистые рубашки, словно древние пергаментные свитки, а выше, со стальных тросов, поднимавшихся вверх и вниз и создающих иллюзию танца, свисали дорогие газовые платья. Широкая лестница, извиваясь, вела наверх, и повсюду мелькали вежливые длинноногие продавщицы, которые, казалось, принадлежали к новой расе сверхлюдей. Павел стоял и с удивлением смотрел по сторонам, а бутик тем временем наполнялся людьми, которым не терпелось прикоснуться к одежде оригинального покроя, сшитой из удивительной ткани. Возле касс образовались очереди. На экранах мониторов то и дело появлялись четырех– и пятизначные цифры; покупки аккуратно заворачивали, укладывали в пакеты наподобие оригами, и счастливые пары выходили на широкие тротуары Мэдисон‑авеню.
Павел не знал, что предпринять. Осталась ли Изабелла самой собой? Помнит ли она инструкции о том, как следует перевоплощаться? И как ему узнать, когда придет нужный час?
Павел оставался неподвижным, как правый угол Мэдисон‑авеню и Шестьдесят пятой улицы, а день набирал силу, толпы народа все увеличивались. Наконец, когда заходящее солнце светило уже прямо вдоль улицы и тени прохожих тянулись на несколько кварталов к востоку от их усталых ног, Павел услышал в голове голос, определенно принадлежащий Изабелле: «Орио, Орио, верни мне мой прежний облик!»
Он внимательно посматривал по сторонам, приближаясь к магазину с кувшином молока в руках, однако никто не обращал на него никакого внимания. С большой осторожностью юноша вылил всю пинту на порог. И в тот же миг монументальная постройка задрожала и зашаталась, окна раздвинулись, она снялась с места и галопом помчалась прочь. Павел лишь успел окинуть взглядом пролом между прилегавшими к магазину зданиями, а через мгновение находился уже за много миль от этого места. Бутик на его глазах превращался в двуногое существо, последние остатки бетона втягивались в живую плоть. И вот они с Изабеллой вновь стоят в квартире и смотрят друг другу в глаза.
Так: они стояли довольно долго.
Потом Изабелла бросилась к Павлу и крепко обняла его, смеясь от радости.
– Поразительно! Ты представить себе не можешь, как весело быть магазином!
– Я беспокоился за тебя.
– Понимаю. Просто я не могла сказать, что со мной все в порядке. Извини. Но я так здорово провела время.
Павел попытался улыбнуться.
– Ты знаешь, сколько денег мы сегодня заработали? Сотни тысяч долларов! Мы разбогатели, Павел!
Он же только теперь понял, как сильно страдал весь день от дурного предчувствия, и, к их общему удивлению, начал безудержно рыдать.

Магазин «Изабелла» на Мэдисон‑авеню стал любимым местом нью‑йоркской элиты. В журнале «Ньюйоркер» вскоре появилась статья о его «изначальном шике». Сюда приходили все представители культурного авангарда, с гордостью демонстрировавшие штопаную одежду в залах Музея современного искусства или Метрополитен. Казалось, никто не замечал, что магазин не всегда оставался на прежнем месте. Порой люди начинали искать бутик, прогуливаясь вечером по Мэдисон‑авеню, удивляясь тому, как они могли пропустить его. Газета «Нью‑ЙоркТаймс» описывала колоссальное здание как «скрытое». Похоже, у журналиста возникли какие‑то подозрения.
Павел все реже водил такси. Внезапно они с Изабеллой стали обладателями такого количества денег, о каком разве что могли мечтать. Он привык носить костюмы фирмы «Армани», подбирал их по цвету и развешивал рядами в квартире Изабеллы. По вечерам они отправлялись в ресторан отеля «Четыре сезона» и для начала заказывали шампанское с лобстерами. Они купили «мерседес» с откидывающимся верхом и частенько наезжали в казино Лас‑Вегаса. Обоим постоянно везло.
Время от времени Изабелла на одни день становилась магазином. Павел постоянно находился рядом, глазея на одежду, наблюдая за покупателями и практикуя перед зеркалом приемы кун‑фу, если вдруг оказывался в одиночестве. Как бы он хотел разделить свою нежданную радость с близким другом. Постепенно печенья «Орио» подходили к концу.
Однажды утром, когда Павел раскрошил семнадцатое печенье, дабы произвести волшебное превращение в предпоследний раз, и роскошный бутик замял свое почетное место среди других магазинов на Мэдисон‑авеню, молодой человек заметил, что неподалеку остановились четыре черных лимузина. Еще до того как магазин полностью оформился, дверцы автомобилей распахнулись, и на улицу высыпали тринадцать дочерей Чу Ю Танга. Хихикая и толкаясь, они вбежали в бутик взглянуть на модную одежду, о которой так много говорили в последнее время. Они осмотрели все представленные образцы, вскрикивая при этом от радости и восторга. Каждая отдельная фактура ткани, каждый шов был исследован тринадцатью парами рук, радужные юбки и фантастические платья примерили все девушки, чтобы определить, кому из них они подходят лучше всего. Возле кассы уже скопилась огромная груда покупок, однако они намеревались купить еще больше одежды и осмотреть буквально все товары. Только в поддень китаянкам удалось добраться до второго этажа, а к концу дня они продолжали позировать в шляпках и пальто перед зеркальными стенами третьего этажа. На улице покорно ждали шоферы лимузинов. Пробило семь часов, затеи восемь. Закрылись близлежащие магазины. Павел с нетерпением ждал привычного сигнала от Изабеллы. Однако тринадцать танцовщиц не подавали признаков того, что теряют интерес к вещам, и продолжали веселиться. Наконец юноша услышал голос Изабеллы: «Орио, Орио, верни мне прежний облик!»
Павел незаметно подошел к входу в бутик и вылил содержимое кувшина на порог. Через несколько секунд он уже стоял вместе с Изабеллой в её квартире. Девушка горела негодованием.
– Я ждала и ждала, когда же дочери Чу Ю Танга расплатятся за покупки. Однако они, похоже, не собирались этого делать! Китаянки провели в магазине целый день, прохаживались по нему с важным видом, повсюду наводя беспорядок и отвлекая внимание продавщиц. И не заплатили ни цента!
Павла крайне удивила вспышка девушки.
– Изабелла, я полагаю, нам надо вести себя осторожней. Ты же знаешь, насколько сильно влияние Чу Ю Танга в городе. Он неоспоримый король торговли недвижимостью в Нью‑Йорке, и слава о нашем магазине, безусловно, докатилась до него. Возможно, его дочери навестили бутик не ради покупок. Предлагаю не использовать два последних печенья. Мы вволю повеселились и заработали кучу денег. Не стоит больше подвергать себя риску.
Юноша вспомнил предостережения мистера Синха на вечеринке.
– Ты с ума сошел? После того как мы потеряли сегодня столько денег, нам никак нельзя отказываться от печенья. На следующие выходные приходится День поминовения. В праздники люди обычно делают множество покупок. Мы сможем восполнить наши утраты.
Теперь уже никакие уговоры Павла не могли заставить Изабеллу изменить свое решение.

Как она н предсказывала, в следующую субботу улицы Нью‑Йорка заполнились покупателями. Три этажа магазина «Изабелла» еще не видели такого большого количества посетителей. К этому времени совершенно необычная и качественная одежда завоевала признание всего города. Даже те люди, кто не мог себе позволить сделать покупку в модном бутике, приходили поглазеть на сенсационный товар. Кассиры не успевали сканировать кредитные карты, настолько длинны были очереди и нетерпеливы покупатели. Впервые выручка за день составила миллион долларов.
А Павел не мог избавиться от одолевавшей его тревоги в последний раз прогуливаясь вокруг магазина. В голове постоянно звучали слова мистера Синха. Кроме того, он не верил, что посещение бутика дочками Чу Ю Танга было простой случайностью.
Когда наступил вечер и покупатели стали покидать магазин, Павел с облегчением услышал: «Орио, Орио, верни мне мой прежний облик!» Он вынул из пачки последнее печенье, развернул его и раскрошил в кувшин с молоком. Оглянувшись по сторонам, дабы убедиться в том, что за ним никто не следит, юноша направился к входу в бутик.
Когда Павел уже собирался вылить молоко на ступени крыльца, его схватили двое здоровенных мужчин и прижали к входу в магазин. Кувшин чуть не выпал из его рук, и почти половина содержимого пролилась на напавших негодяев. Павел узнал водителей лимузинов.
– Теперь она наша, – прошептал один из них. – Говори, как вернуть её назад.
– Отпустите меня, и я покажу вам, как это делается, – с трудом проговорил Павел.
– Нет, приятель. Сначала скажи, а потом уж мы тебя отпустим.
– Никто, кроме меня, не сможет совершить волшебство. Вам придется отпустить меня, иначе мы её потеряем.
Гангстеры переглянулись.
– Ладно, давай колдуй. Только мы будем тебя держать – от нас не уйдешь.
Зажатый между двумя громилами Павел поднялся на ступени крыльца магазина. Зная, как происходит превращение, он с ужасом смотрел на ту жалкую лужицу, которая осталась от пинты молока на дне кувшина. Он согнулся и вылил остатки у входа.
Молока было недостаточно даже для того, чтобы покрыть порог бутика, и, выдавливая из кувшина последние капли, Павел уже знал, что произойдет нечто ужасное. Масивное здание зашаталось и затрещало. Павла и двух его спутников оторвало от земли и понесло по кругу. Они пролетели сквозь каменные развалы, оглушенные шумом падающих бетонных глыб. Казалось, дрожал весь остров Манхэттен. Они вслепую неслись по улицам, подобно взбесившимся диким животным. Павлу на мгновение показалось, что видневшийся в отдалении Бруклинский мост встал на дыбы. Наконец их с силой бросило на пол квартиры Изабеллы. Лица и одежда были забрызганы кровью существа из плоти и камня, бившегося неподалеку от них. Его органы не вполне сформировались и кровоточили, руки и ноги были перебиты и покрыты ранами.
– Изабелла! Изабелла! – кричал Павел, безуспешно пытаясь поднять безжизненное каменное тело девушки, и в итоге сам рухнул на нее. Она ничего не слышала, ибо уши н глаза еще не начали появляться из бетонной оболочки. Увы, Павел ничем не мог помочь ей.
Двое негодяев оторвали его от бесформенной фигуры, привязали к стулу и начали допрашивать:
– Как вернуть её назад? В чем заключается суть заклинания? Скажи нам, как оно действует!
– Слишком поздно! – рыдал Павел.
Они нетерпеливо кричали и били его по лицу.
– Ты хочешь её смерти? Как нам вернуть ей прежний облик?
Павел качал головой, горе душило его. Один из громил пнул юношу ногой в грудь. Стул опрокинулся и упал. Павел больно ударился головой о пол.
– Мы видели, как ты лил молоко. Дело в нем?
Говоривший эти слова распахнул холодильник и вытащил из него три коробки молока. Они начали поливать им кровоточащие останки Изабеллы. Однако ничего не менялось. В горячке они вылили на нее все, что смогли найти в Доме, дико крича и требуя, чтобы дергающаяся, словно эпилептик в припадке, каменная глыба встала на ноги. Негодяи обливали её сливками и мороженым со вкусом «колы» которое растеклось по стеклянной передней части могучего торса, впиталось в трещины в камне и растаяло на открытых участках плоти. Деформированное существо отчаянно билось о пол бетонными конечностями, а раздосадованные бандиты все больше зверели. Они разбили яйца и вылили их содержимое на запертые двери, потом вскрыли литровую коробку томатного сока. Кроваво‑красное пятно растеклось по всей комнате. Соус «Табаско» попал в открытые легкие Изабеллы. Она агонизировала в страшных конвульсиях.
Павел не мог больше переносить этого. Он начал потягиваться, как делал это, когда младенцем лежал в коробке, пока не разорвал связывающие его веревки. И в той же комнате, где совсем недавно учился искусству боевой борьбы кун‑фу, он яростно напал на двух негодяев, моментально сломил их волю к сопротивлению и расшвырял в стороны. Обретя новую силу, юноша поднял Изабеллу с пола, бегом помчался на улицу и уложил её на заднее сиденье своего такси. Завел машину и на большой скорости рванул вперед. В зеркале заднего вида он заметил, как вспыхнули четыре пары фар, и зловещие черные лимузины устремились за ним вслед, словно летучие мыши. Павел вел машину одной рукой и беспрерывно поглядывал на окаменевшее тело. Приступы становились все неистовее. Павел как безумный хлопал себя по карманам в поисках мобильника. Наконец он нашел и набрал номер «Орио‑Волшебство».
– Здравствуйте, вас приветствует волшебная горячая линия корпорации «Набиско», работающая круглые сутки! – произнес хорошо поставленный бодрый женский голос. – В связи с перегрузкой на линии мы не можем немедленно ответить на ваш звонок. Пожалуйста, не кладите трубку. Волшебник из «Набиско» услышит вас! – И её голос исчез в слащавых звуках медленной мелодии саксофона.
Павел безошибочно ориентировался на нью‑йоркских улицах. Ему вскоре удалось оторваться от преследователей. Стемнело, начал накрапывать дождь. Он направился за город. надеясь на то, что гнев господина Чу не распространяется за пределы Манхэттена.
Вдруг на фоне саксофонной композиции зазвучал уверенный мужской голос:
– Добро пожаловать в компанию «Набиско». Чем я могу помочь вам?
– Здравствуйте! Я по срочному делу. Моя подруга не может перевоплотиться. Она превратилась в магазин и не полностью вернулась в свой прежний облик. Мне нужно…
– Одну минуту, сэр. Успокойтесь. Давайте начнем сначала. Можно узнать ваше имя и адрес?
– Меня зовут Павел. Вы не понимаете. Дело действительно очень срочное. Она умирает.
– Вы хотите сказать, что продукт оказался плохого качества?
– Нет, я просто хочу знать, что делать!
– Вы следовали прилагаемым инструкциям?
– Да! Только у меня не хватило молока на последнее печенье. Два недоброжелателя помешали мне, я пролил молоко, и девушка не смогла полностью перевоплотиться. Мне кажется, она умирает. А эти негодяи преследуют нас…
– Где вы сейчас находитесь, сэр?
– Я как раз подъезжаю к туннелю Линкольна. Мы должны уйти от преследователей.
– Понимаю.
Голос многозначительно умолк.
– Сэр, мы предоставили совершенно ясные инструкции. Когда у вас осталось только одно печенье, вам следовало понять, что дело принимает чрезвычайно серьезный оборот. Боюсь, корпорация «Набиско» не может нести ответственности за неправильное использование нашей продукции. Предлагаю отвезти вашу подругу в больницу и обратиться за советом к врачам.
– Что вы говорите? Вы единственный, кто может нам помочь. Пожалуйста, выслушайте меня! Мне нужно еще одно печенье, чтобы вернуть Изабелле её прежний облик. В противном случае она умрет. Чем помогут нам врачи? Они даже не признают в ней человека.
– Весьма сожалею, сэр. Мы испекли лишь двадцать изделий подобного рода. У нас больше нет ни одного. Понимаю вашу ситуацию, однако ничем не могу помочь. Предлагаю подвергнуть её тщательному медицинскому обследованию.
– У вас нет сердца! – вскричал Павел. – Она лежит здесь, запивая кровью всю машину, а вы… Пожалуйста, помогите мне!
– Простите, сэр. Надеюсь, вы найдете выход из положения. Спасибо за звонок. – И на другом конце линии дали отбой.
Павел промчался через весь туннель и почти не сбавил скорость у поста, где взимается плата за проезд, лишь высунул из окна руку с пятидолларовой купюрой. Огромная рука схватила деньги; с прилавка на юношу глазел горностай.
– Сдачи не надо! – крикнул юноша.
Шлагбаум все не поднимался. Пришлось остановиться. Внезапно около машины появился служащий с бейсбольной битой в руках; ветровое стекло кристаллизовалось, потемнело и рассыпалось по приборной панели. Глаза разъяренного гиганта за толстыми стеклами очков походили на окольцованные планеты.
– Я уже говорил, ребята: вам кажется, будто вы можете делать все, что хотите. Никакого уважения к шлагбауму. На меня вам совершенно наплевать. «Сдачи не надо!» Да я не нуждаюсь в ваших подачках.
Павел нажат на стартер, мотор яростно взревел, однако служащий крепко держал машину, и она не могла сдвинуться с места. Своими огромными ручищами здоровяк сорвал капот и начал молотить по радиатору битой, пока не разбил его вдребезги.
С тревогой взглянув в зеркало заднего вида, Павел понял, что четыре черных лимузина настигают его.
А служащий уже снес крышу такси и теперь смотрел на них сверху вниз. Он дал Павлу в ухо и выхватил у него из рук телефон.
– Ах, у нас есть телефончик, не так ли? Мы можем звонить нашим друзьям в Сан‑Франциско и Майами‑Бич? А по низким ставкам в определенное время даже в Лондон и Гонконг? Вот какие мы умные и хорошие.
Он расплющил мобильник в кулаке и отбросил его далеко в сторону. Потом нагнулся к Павлу, почти прикасаясь к нему лицом.
Не мигая глядя в глаза великана, Павел протянул руку за спину, туда, где лежала Изабелла, и нащупал бетонный блок. Рванул его на себя и одним мощным ударом разбил выпуклые очки служащего.
Гигант взревел и зашатался, потеряв все ориентиры в пространстве. Он вслепую широко расставил руки, пытаясь удержать Павла. Однако юноша опередил великана. Он схватил Изабеллу и побежал по направлению к небольшой роще у края дороги. Таксист понимал, что, если ему удастся перелезть через заасфальтированный вал и укрыться среди деревьев, преследователи не догонят его. Прилагая неимоверные усилия, он все же протащил окаменевшее тело вверх по склону и скрылся в тени прохладной и чудно пахнущей рощи. Там он осторожно опустил Изабеллу на землю и сам в изнеможении упал рядом. Четыре лимузина остановились, четыре китайца вышли из них, ругаясь и размахивал руками. В ярости они даже разбили о бетон шоссе свои солнцезащитные очки.

Павел уже несколько недель жил в лесопарке с немой и страдающей Изабеллой, перенося всевозможные лишения. Он плакал над безжизненной, неузнаваемой подругой, осторожно вытирая дурно пахнущие испражнения, постоянно сочащиеся из тела, и прикладывая листья к ранам. Он питался корнями растений и ягодами, похудел и пожелтел лицом.
– Изабелла, Изабелла, – стонал он по ночам, сидя а непроницаемой темноте и слыша в отдалении шум проезжающих мимо машин, – если бы ты только знала, как сильно я полюбил тебя! О, почему я не сказал этого тебе, когда ты еще могла слышать? – Он ласкал её и целовал. Однако прикасался юноша к стеклу и металлу, что делало его ласки бесполезными и жалкими.
Шли дни. Павел совсем отощал и выглядел жутко. Он уже с трудом ориентировался во времени и пространстве. Начались странные видения. В темноте ночи в некотором отдалении плясал огонь, в котором ему мерещились фигуры веселящихся людей, какие‑то неведомые места и непонятные объекты. Павел крепко закрывал глаза, пытаясь прогнать сводящие с ума образы, однако миражи не пропадали. Юноша не мог ни спать, ни думать, ни мечтать. В прямоугольной рамке плясал сумасшедший огонь, а в нем сверкали символы самых неистовых человеческих страстей.
Проходили недели. Видения изводили Павла. Каждую ночь они овладевали его сознанием, хотя он делал все, чтобы избавиться от них, углубиться в свой внутренний мир и найти там прибежище от тревожащих его страхов. Как‑то ночью Павел открыл глаза и тотчас увидел прямо перед собой ужасную картину: огонь обжигал его брови и кончик носа, а он в страхе созерцал быстро меняющиеся эпизоды необыкновенных событий. И вдруг до юноши дошло, что весь этот искрящийся мир – всего лишь быстрая череда мертвых образов, слишком стремительных для человеческого восприятия.
Павел собрал всю волю в кулак и внимательно всмотрелся в причудливые картины. В какой‑то момент его сознание расширилось, и уже ничто не сковывало восприятие. Небо побелело от света далеких звезд; до его слуха доносились звуки автомобилей, проезжавших через Манхэттен; он слышал даже разговоры, которые вели пассажиры самолетов, пролетавших над его головой. Он осязал аромат духов женщин, сидевших в барах Сохо. По мере того как увеличилась скорость восприятия, образы, столь долго терзавшие таксиста, начали постепенна сменять друг друга все медленнее, утрачивая свою яркость, и наконец превратились в подобие похоронной процессии смутных и не имеющих большого значения обрывков былых событии. В итоге они вообще прекратили движение и замерли.
В тот же миг Павел почувствовал разительную перемену. Он не понимал, в чем, собственно, дело, но когда пришли люди мистера Чу, был готов встретить их.

Они были вооружены пистолетами и ножами, однако Павел спокойно и покорно вышел встречать их, не испытывая ни малейшего страха. Он нежно поцеловал бетонную щеку Изабеллы и оставил её лежать в уютной постельке из листьев, не сомневаясь в том, что вскоре вернется к любимой.
Мистер Чу потягивал виски, сидя на кожаном диване кремового цвета в хорошо оборудованной приемной на восьмом этаже небоскреба. Он скрестил короткие ноги и, казалось, весь ушел в созерцание танцующих огоньков в окнах стоящего рядом здания компании «Крайслер», где только что зажегся свет. Несколько минут он пристально смотрел в окно, прижав указательный палец с золотым кольцом к верхней губе. Павел терпеливо ждал. За спиной он ощущал беззвучное присутствие тринадцати дочерей мафиози, которые на сей раз и не думали хихикать.
– Ты знаешь, как во Франции называют человека, который занимается куплей и продажей недвижимости? – спросил мистер Чу, не отрывая взгляда от хоровода огоньков за окном.
– Нет, не знаю.
Мистер Чу впервые окинул юношу взглядом.
– Его называют immobiliert , то есть недвижимый. Ибо то, чем он занимается, никуда не движется.
Последовала мучительная пауза. Мягкое освещение автоматически рассеяло наползающую на город вечернюю мглу.
– Мой бизнес абсолютно предсказуем и стабилен по сути. Земля – по крайней мере до конца света – никуда от нас не денется. Завладев землей, вы можете уничтожить все, что на ней стоит, и создать нечто новое, дабы увеличить её стоимость, Люди могут попробовать нанести ущерб вашей собственности. Но вам нет нужды беспокоиться о земле: её невозможно сдвинуть с места. Никто не снимет с нее копию и не продаст вам в ущерб. Владение землей неоспоримо.
Так мне по крайней мере казалось до последнего времени. Однако совсем недавно произошли примечательные события, которые потрясли мою веру в стабильность нашего бизнеса. А я не желаю терять уверенность в завтрашнем дне. Более того, я не хочу, чтобы другие люди чувствовали себя неуверенно. Основа моего богатства и процветания – всеобщая уверенность людей в том, что ситуация останется неизменной.
Он сделал небольшой глоток из своего стакана с виски.
– Так что, молодой человек, я хочу узнать у тебя очень простую вещь. Каким образом вам удалось создать этот подвижный магазин на Мэдисон‑авеню? Я хочу получить единоличное право на пользование такой технологией. Ты расскажешь мне все или умрешь на месте. Буду совершенно откровенен с тобой: у меня нет никаких сомнений. Мне известна вся твоя подноготная – ты никто. Я абсолютно ничем не рискую. Мои дочери отлично умеют убивать. Они делают это даже лучше, чем танцуют. И я сгораю от нетерпения. Так что у тебя пять минут на принятие решения.
Что оставалось делать Павлу? Погубить свою судьбу в этой комнате? Так ли должен закончиться его только лишь начавшийся жизненный путь? Таксист начал лепетать что‑то маловразумительное. Рассказал о том, как Изабелла принесла к завтраку волшебное печенье «Орио». Однако ему неизвестно, как нужно творить заклинание. Он просто следовал инструкции, находившейся в пачке. Он никогда не сможет повторить все это снова. Нет, в самом деле, больше такому не суждено случиться. И он не хотел…
– Убейте его.
Тринадцать дочерей расстелили на мраморном полу толстый черный лист пластика и ловко закатали туда Павла. Мистер Чу не двинулся с места и даже не взглянул на происходящее, ибо вновь созерцал величественную башню корпорации «Крайслер». Павел увидел перед собой ножи, но в тот же миг что‑то всколыхнулось в нем – проявилось некое новое знание. Они резали его горло, но все усилия оказались тщетны. Тело юноши постепенно превращалось в бетон. Китаянки в бешенстве набросились на него, а он лежал подобно бесчувственному истукану, безразлично воспринимая неистовые наскоки. Мистер Чу почувствовал страх. Неужели его уверенность будет вновь поколеблена? Да от этого можно сойти с ума. Даже его дочери пришли в ужас, увидев, что отец встает, подходит к окаменевшему человеку и начинает пинать его своими новыми туфлями фирмы «Луи Виттон». Он продолжал избивать истукана, пока его напомаженные волосы не стали влажными от пота и не упали в беспорядке налицо.
Определенно, корпорация «Набиско» совершила нечто из ряда вон выходящее, произведя волшебное печенье «Орио». Они послали заявления на сотни патентов, дабы защитить все изобретенные процессы для производства данного продукта: от фармакологической обработки, которая дозировала поступление активных ингредиентов в организм человека, до дизайна магазина; от всевозможных трансформаций мускулов, костей, волос в бетон, сталь и стекло (и наоборот) до создания словесного и химического выключателя, регулирующего весь этот волшебный процесс превращения.
Случилось так, что страдания Павла в лесопарке расширили его сознание до невообразимых пределов. Достигнув совершенства, он сумел в течение доли секунды постичь все тайны физического мира, на разгадывание которых инженеры «Набиско» потратили многие годы.
В тот миг, когда его жизни угрожала смертельная опасность, Павлу удалось овладеть способом видоизменения материи и защититься от врагов. Он усилием воли превратил свою плоть в камень, не испытывая страха, когда его органы стали тяжелеть и твердеть. Ум оставался ясным, как и прежде, даже после того, как юноша утратил способность двигаться, говорить и видеть. Мистер Чу ожесточенно пинал Павла, дочери гангстера пытались раздробить его каменные конечности, но юноша оставался тверд и спокоен. Вскоре нападающие заметили, что их кулаки и ноги становятся вязкими и прилипают к истукану. Павел впитывал их в свою окаменелость, затягивая врагов в себя, как питон поглощает свинью. Юноша чувствовал, как на смену их ненависти приходит страх, видел, как застывают черты их лиц, как слабеют эти люди. Наконец мистер Чу н его дочери замерли в странных неестественных позах. А как только их волосы и глаза потеряли свой свет, они окаменевшей массой обрушились вниз, пробив восемь этажей, и оказались в подвальном помещении небоскреба, уходящем вглубь под площадь Объединенных Наций.
Как только Павел избавился от этого конгломерата статуй, предоставив их собственной судьбе, огромная тяжесть спала с его легких, глаза вновь обрели удивительную ясность, и он увидел под землей железные решетки, еще недавно бывшие человеческими плечами, ребрами и зубами. Теперь нужно было выбраться отсюда. Летя к бетонному покрытию шоссе, Павел оглянулся и за долю секунды до того, как стать одним из сотни пешеходов, идущих по Второй авеню, заметил, как решетки обретают опоры и превращаются в квадратные камеры со стальными дверями и крошечными зарешеченными окошками.
Он превратил Чу Ю Танга и его тринадцать дочерей в подземную тюрьму.

Силы Павла многократно возросли. Для него уже не составляло труда вернуть Изабелле её прежний женский облик.
Она вернулась с потерями. На руке не хватало двух пальцев; Павел воспользовался ими как куском бетона, чтобы сокрушить разбушевавшегося служащего, взимающего деньги за проезд по шоссе.
Наконец‑то судьба предоставила ему случай признаться девушке в любви. После этого они зажили очень счастливо.
Павлу никак не удавалось продать рассказ о трагических событиях средствам массовой информации, ибо никто не верил, что такое могло произойти на самом деле. Вот почему этим замечательным приключениям так и не суждено было стать достоянием широкой общественности.
Он вновь пошел таксистом, работал в парке мистера Синха, который, перед тем как скончаться в весьма почтенном возрасте, любезно передал компанию «Братья Синх» на попечение Павлу.
Изабелла оставила работу в Аквариуме вскоре после описанных здесь событий. Модный бутик, открытый в Челси, имел огромный успех и принес ей две награды «Лучшая женщина‑предприниматель Нью‑Йорка».
В редкие минуты тишины, воцаряющейся на заседаниях Организации Объединенных Наций, порой слышны стоны и крики, доносящиеся, по всей видимости, из‑под земли. Делегаты, знающие кантонский диалект, при этом очень расстраиваются.
А Павел и Изабелла и по сей день любят печенье «Орио».

Эстакада
Шестая история

В городе Лагосе жил молодой человек по имени Мальборо. Он проживал о маленькой комнатке на острове Лагос, неподалеку от шумного базара, вместе с матерью и двумя старшими братьями.
Старший из братьев усердно учился и собрал достаточно денег, чтобы поступить в один из самых престижных университетов Индии. У второго брата был друг, который служил на побегушках у богачей; вместе они открыли палатку на острове Виктория. «Оплачиваем счета. Делаем визы. Вам больше не надо волноваться. Надежное обслуживание: всегда выдаются квитанции. Выполняем любую работу!» Вскоре дела пошли так хорошо, что ему пришлось поставить в палатке кровать и ночевать там. Мальборо остался с матерью один.
– Почему ты не займешься каким‑нибудь полезным делом, как твои братья? – часто спрашивала его мать. Она работала в пивной и не могла понять, почему её младший сын оказался таким лентяем. А он валялся на материнской кровати, когда её не было дома, под мятым плакатом с изображением Иисуса, который стоял на радуге и провозглашал: «Блаженны нищие духом, ибо их будет царство небесное». Мальборо часами наблюдал за ящерицами, сидящими на флуоресцентной лампе, поджидая появление мух. «Найти бы теплое местечко, где можно беззаботно проводить время, – думал Мальборо, – тогда я бы уж ни в чем не нуждался».
Да он ни в чем и не нуждался, ибо в определенных кругах его считали человеком авторитетным. Вечера Мальборо проводил с людьми, которые преподносили ему имбирное пиво и виски взамен на советы, как поставить бизнес или добиться удачи в любви. Они обсуждали счастливчиков, которые умеют делать деньги и как это у них получается, выясняли, кто из них честен, а кто любит обманывать. В итоге трудности одного человека становились ключом к разрешению проблем другого, Мальборо приобрел репутацию мудрого советчика.
– Почему ты никогда не рассказываешь об отце? – обращался Мальборо поздними вечерами к матери. Мать сидела в кресле, поставив на скамеечку ноги с ногтями, выкрашенными в вишневый цвет, полностью совпадавший с цветом её помады, и щелкала пультом, переключаясь с одной «мыльной оперы» на другую, делая звук как можно громче, чтобы заглушить грохот машин, проезжавших по близлежащей эстакаде.
– Может, и расскажу, если ты чего‑нибудь добьешься в жизни. А сейчас от моего рассказа никому пользы не будет.
– Но если бы я знал, кто мой отец, возможно, я бы и стремился чего‑нибудь добиться.
В судьбе матери, безусловно, участвовала некая необъяснимая тайная сила. Ибо разве могла женщина с таким скудным достатком и незавидным положением в обществе каждое утро посещать Академию стюардесс и учиться, как следует вести себя в самолете? Разумеется, дело тут не только в бесспорной красоте, которая позволяла ей впечатляюще обманывать судьбу. Как объяснить то, что она вдруг начала летать стюардессой в Эр‑Рияд, Йоханнесбург, Нью‑Йорк и Лондон? Мальборо делал вид, что ему безразличны злые намеки на то, что его мать прибегает к недозволенным приемам, однако в глубине души не мог понять, каким образом у нее все получается. Она возвращалась домой с плитками швейцарского шоколада, который не спеша поедала, сидя перед телевизором, настроенным на канал «Нэшнл джиогрэфик». А на постоянные вопросы Мальборо об авеню, вдоль которых рядами шли сверкающие магазины, отвечала лишь смутными намеками.
Однажды вечером, когда она улетела куда‑то во Франкфурт или Рим, в дверь дома постучал одноглазый человек и протянул Мальборо визитную карточку.
– Приходите завтра. Мистер Бунду хочет предложить вам работу.
Мистер Бунду для начала предложил Мальборо стакан виски, который тот с радостью принял, и усадил на обитый потертым бархатом диван.
– Я много слышал о тебе. Кажется, ты авторитетный человек. У тебя есть репутация. Возможно, ты будешь мне полезен.
– Каким бизнесом вы занимаетесь, мистер Бунду?
– Подумай об эстакаде, что проходит возле Балогунского базара. Недалеко от вашего дома. А какой базар находится под этим бетонным навесом! Знаешь ли ты, сколько денег переходит там из рук в руки? На нем можно поставить памятник силе человеческого духа, Мальборо. Там заключается суть всей торговли. Если соединить вместе все нити бытия, заканчивающиеся в таком месте… ты понимаешь, к чему я клоню? Кто владеет торговцами, кто имеет монополию на автобусы или распоряжается проститутками, какая иностранная компания правит бал, стараясь удивить рынок местными версиями своих товаров? Кто знает языки хауса или йоруба? Кто купил шефа полиции? Продукция какой фирмы дает недостаточный оборот в данном месте? Чьи припасы только что иссякли на Тайване? Кто оплачивал съемки последнего дорогостоящего фильма? Кто сделал так, чтобы все было шито‑крыто? Фью! Тут целая вселенная. Достойный вызов твоему интеллекту, не так ли?
– Вы совершенно правы, мистер Бунду.
– Сверкающий мир, пирамида из ртути! А мы стоим на её вершине и не желаем платить дань тем, кто находится рядом с нами, ибо сами хотим собирать дань. Я работаю на очень влиятельного человека, Мальборо. Вот его портрет.
На стене висела фотография, на которой мультимиллионер Кинглорд Бомбата здоровался за руку с премьер‑министром Франции. Кинглорд был в огромных солнцезащитных очках фирмы «Гуччи», и Мальборо подумал про себя: «Вот человек, на которого я должен смотреть снизу вверх».
– Мистер Бомбата такой же человек, как ты и я. Он любит хорошие, надежные системы. Терпеть не может, если где‑то образуется течь. «Дай мне десять процентов всех сделок, совершаемых на рынке, Бунду», – говорит он мне. Но нам не хватает информации, Мальборо. Нам необходимо стратегическое мышление. На меня работают очень преданные ребята, которые потрудились на славу, однако больших денег мы пока не заработали. У тебя есть репутация, Мальборо. Ты сумеешь помочь нам?
– Конечно, мистер Бунду. Сочту за честь.
Когда мать Мальборо вернулась из рейса, он объявил ей, что наконец‑то нашел работу: будет служить у мистера Бунду.
– Ты погибнешь, Мальборо.
– Ну нет. У меня безупречный инстинкт выживания.
– Ты не понимаешь, с кем затеял игру. Зачем только я прихожу к тебе!…
Она ушла и больше не вернулась. С тех пор Мальборо её никогда не видел.

Мальборо с головой окунулся в работу и вскоре доказал, что способен внести ценный вклад в предприятие мистера Бунду. Во время вечерних собраний он беседовал с друзьями босса, проникая в суть бизнеса, исследовал круг их общения, выяснял политические взгляды и нетерпимо относился к тем, кто не хотел с ним сотрудничать. Он сделал своими доверенными лицами кое‑кого из местных жителей и попросил их сообщать обо всем, что они слышат и видят.
Среди них были старый владелец палатки, торговавший маниокой, ночной сторож, полицейский, которого он знал с самого детства… Каждый вечер Мальборо конфиденциально беседовал с мистером Бунду по телефону и входе разговора сообщал ему удивительные сведения о грядущих рейдах полиции и политических союзах. Вооружившись такими знаниями, мистер Бунду начал вести смелую игру по уничтожению соперников. Систематические поджоги автобусов автоколонны, которой владел один из конкурентов, привели к тому, что люди перестали на них ездить. Еще одна организация захотела отколоться от сети мистера Бунду и пойти своим путем. Но как‑то ночью её офис подвергся зверскому нападению, что полностью деморализовало служащих и заставило их искать себе другое занятие.
Жалованье мистера Бунду дало Мальборо возможность платить за жилье.
После того как одна женщина исчезла из его жизни, в ней появились две другие.
Одна существовала лишь в его воображении. Он называл её Асаби, и она стала являться ему по утрам, когда сладкий сон еще набрасывал газовую вуаль на суетный мир торговцев, орущих и дерущихся за место под эстакадой. После этого юноша слышал лишь нежные речи девушки. Она являлась ему в длинном вечернем платье от Ив Сен‑Лорана, с голубыми коралловыми бусами на шее, с изысканным платком на голове – в мраморном доме с верандой, окруженной деревьями.
– Мальборо, – говорила она ему, – ты все делаешь правильно. Скоро неприятности останутся позади, у тебя будет свое собственное место в городе, где ты найдешь применение своим незаурядным умственным способностям. В твоем распоряжении окажутся дома и машины, а от женщин просто отбоя не будет. Мать слишком рано покинула тебя: ей следовало бы дождаться момента твоей славы! И отец, без сомнения, гордился бы тобой.
– Но кто мой отец?
– О, Мальборо, зачем ты задаешь мне такие вопросы? Ничего не бойся, ибо я довольна тобой и позабочусь о тебе.
А потом в его жизни появилась еще одна женщина. Как‑то раз, когда Мальборо наблюдал затем, как полиция отбирает товар у торговца дисками, который чем‑то провинился перед мистером Бумбу, к нему подошла юная девушка и начала дерзко разглядывать его.
– В твоих солнцезащитных очках я раздваиваюсь!
Мальборо просто не знал, что ответить.
– Кто ты такая? – спросил он наконец.
– Меня зовут Она.
– Сколько тебе лет?
– Четырнадцать.
– На вид ты гораздо моложе.
– Вовсе нет.
– Откуда ты?
– С Юго‑Запада. Только что пришла в город. Собираюсь стать звездой экрана.
Она осталась жить у Мальборо, чему тот был очень рад. Он будил её рано утром и подавал дымящуюся тарелку с жареными бананами, принесенными прямо с рынка. После работы подолгу беседовал с ней, а глубокой ночью Она засыпала, свернувшись калачиком в его объятиях.
– Я позабочусь о тебе, Мальборо, – говорила она. – Ты не будешь вечно жить в такой маленькой комнатке, где постоянно слышен рев идущих по эстакаде машин. Я вытащу тебя отсюда.
– Да ты забудешь меня, – жалобно отвечал он.
– Я никогда не забуду тебя, Мальборо. Может быть, я даже выйду за тебя замуж.
– Ты мне как младшая сестра, Она. Я не могу жениться на тебе.
– Давай вернемся к этому разговору через пару лет, когда я стану нарасхват в мире кино, и ты, проходя под эстакадой, будешь рассматривать огромные щиты с моим изображением. Я предстану в своей последней роли прекрасной и трагической африканской королевы, обращенной в рабство жестоким, но красивым белым человеком. Тогда ты пожалеешь о своих словах. Представители лучших домов высшего света будут наперебой приглашать меня на вечеринки только ради того, чтобы увидеть, как я выгляжу в жизни. Если будешь хорошо себя вести, Мальборо, я возьму тебя с собой.
Всякий раз, когда ему удавалось заработать немного денег, юноша клал в конверт сто найра и отправлял его вместе со следующей запиской;

Дорогая Она! В Голливуде все только о тебе и говорят. Когда же ты наконец начнешь сниматься в кино? С нетерпением жду твоего появления на экране. Надеюсь, что вложенные в конверт деньги помогут тебе в достижении цели. 
С любовью и восхищением, Стивен Спилберг. 
P. S. Никому не рассказывайте о том, что я смотрю исключительно нигерийские фильмы. 

Или:

Дорогая Она! Мы с волнением предчувствуем, что вы станете величайшей кинозвездой. К сожалению, старая добрая Англия уже далеко не та, какой являлась раньше, и мы можем предложить вам лишь эту скромную сумму. Пожалуйста, заходите в Букингемский дворец, если вновь окажетесь в наших краях. 
Искренне ваша, королева Великобритании. 

– Ты такой милый, – сказала Она Мальборо, прочитав письмо от королевы.
– Не понимаю, о чем ты, – ответил он.

Однажды утром, когда Мальборо шел на базар купить еды к завтраку, он увидел множество полицейских, палками прогоняющих торговцев из‑под эстакады. У тех не было времени забрать с собой все товары, и они заворачивали в простыни то, что могли утащить. На земле валялись раздавленные фрукты и видеомагнитофоны. Полицейские орали на торговцев, не желая слушать их жалобы и доводы. Тем временем рабочие собирали разбросанные электронные часы и прочие вещицы и кидали их в кузов грузовика.
– Что происходит? – спросил Мальборо продавца маниоки.
– Правительство решило, что базар становится рассадником насилия в нашем городе. Его должны убрать. Местные бизнесмены очень недовольны. Всех торгующих погонят отсюда, а пустующее место выложат кирпичом. Под эстакадой построят сооружение с местами для парковки автомобилем. Тебе придется переехать, Мальборо.
Юноша в панике позвонил мистеру Бунду.
– Знаю, знаю. Мой надежный информатор слишком поздно сообщил новость. Немедленно приходи в офис.
Мальборо прибежал в офис на Балогунском базаре. Задыхаясь и страшно потея, присел на бархатный диван.
– Думаю, нам придется расстаться с рынком, Мальборо. Ранним утром я беседовал по телефону с Кинглордом Бомбатой. По его мнению, ничего сделать нельзя. Если правительство пошло на такое дело, оно уже не отступит. Не захотят потерять лицо. Место, на котором находился базар, обнесут уродливой кирпичной стеной. Какая беда постигла нас, Мальборо. Нам было здесь так хорошо.
Юноша неуверенно кивал.
– В то же время, – продолжал Бунду с театрально‑трагическим выражением лица, – мистер Бомбата рассматривает происшествие как вторжение правительства в сферу его личных интересов и собирается дать ему должный отпор. Уверен, ты представляешь, какие деньги мы теряем в силу этих причин. Такое не должно повториться. Согласен?
– Ну конечно, мистер Бунду.
– Спасибо за поддержку, Мальборо. – Мистер Бунду положил руку на его плечо. – Ты являешься столпом нашей организации. Я бы сказал, источником огромной силы.
Он открыл ящик, вынул от туда пистолет и положил его на стол.
– Нам известно имя уполномоченного, ответственного за эти дела, и мы знаем о гнусных мотивах, которыми он руководствовался, противясь устремлениям мистера Бамбуты. Если он избежит наказания, наша организация потеряет лицо. Я решил, что ты должен убить его. Нет другого человека, кому я мог бы доверить такую почетную миссию, Мальборо. Ты покончишь с ним сегодня вечером.
Юноша в ужасе смотрел на босса.
– Но такая миссия… грозит мне смертью! Человек, проникший в дом уполномоченного с оружием в руках, никогда не выйдет оттуда живым.
– Я позабочусь об охране, Мальборо. Ты не встретишь противодействия. Не беспокойся.
– Мистер Бунду, вы сделали мне много хорошего, однако при всем уважении к вам я все же считаю, что такое дело не для меня. Я далеко не меткий стрелок и вообще практически не держал в руках огнестрельное оружие. Не уверен, что у меня получится.
– Позволь тогда напомнить тебе, что все мы попали в переплет по твоей вине. Ты не справился с работой. И поскольку ты так заговорил и требуешь от меня неких объяснений, я буду откровенен с тобой. Пойми, смерть от охранников уполномоченного не идет ни в какое сравнение с теми страданиями, какие ждут тебя в случае отказа. Кинглорд Бомбата страшен в гневе. Я же даю тебе возможность реабилитироваться в его глазах.
Мальборо продолжал смотреть прямо перед собой, пытаясь оценить ситуацию, в которую угодил.
– Боюсь, это все, что мы хотели сказать друг другу. Теперь ступай.

Охваченный страхом Мальборо вернулся домой, сразу же задернул шторы, лег на кровать и с головой накрылся одеялом, ища успокоения в полной темноте. Она принесла ему воды и стала петь веселые песни, чтобы как‑то развлечь его. А Мальборо то забывался кошмарным сном, то просыпался, и к нему тотчас возвращались страхи. Под утро ему явилась сотканная из легкого шелка Асаби, и он с облегчением устремился к ней.
– Асаби, мне так страшно. Я не в силах убить человека.
– Мальборо, ты должен исполнить свой долг. Крепись!
– Сделаю все, как ты скажешь. Сам я уже не могу ясно мыслить и принимать решения. Но прошу тебя, открой мне тайну, должен ли я умереть. Неужто мне суждено потерять тебя, Ону и жизнь?
– Ничего не страшись, Мальборо. Мы вскоре увидимся.
Он проснулся в полной темноте. Она спала рядом с ним.
Юноша потряс ее.
– Дай поспать, – пробормотала девушка.
– Потом поспишь. Мне нужно идти. Хочу поцеловать тебя на прощание.
Мальборо поцеловал Ону в лоб и долго смотрел на нее.
– Ты станешь великой кинозвездой, Она. Я в этом уверен.
Мальборо подошел к двери, открыл ее, а потом обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на девушку.
– Всегда помни…
Однако он не знал, как закончить фразу. Юноша вышел на улицу, ощущая в душе присутствие смерти. Он увидел, что под эстакадой на месте прежнего базара уже построена стена высотой почти в три метра. Строители работали с невероятной скоростью. Еще через день‑два стена поднимется до свода идущей по верху дороги, и вскоре все забудут, что когда‑то на этом месте шумел большой базар.
На мототакси он доехал почти до самого дома уполномоченного, а потом пошел пешком. Небрежно покуривая сигарету, Мальборо прогуливался в тени деревьев и подыскивал подходящее место, где можно было пробраться к особняку. Вдруг откуда ни возьмись появился человек и крепко взял его за руку. Это был охранник уполномоченного. Мальборо приготовился к борьбе.
– Не волнуйтесь, сэр. Мистер Бунду все предусмотрел. Охрана к вашим услугам. Сюда, пожалуйста.
Он провел юношу через ворота, а потом по дорожке. Суровые люди с автоматами Калашникова в руках доверительно кивали им. Охранник открыл перед Мальборо парадную дверь.
– Удачи! – Он улыбнулся юноше, как бы подбадривая его.
– Спасибо, – чуть слышно поблагодарил Мальборо. Юноша на цыпочках пересек мраморный вестибюль.
Далее шли веранда, спальня и приемная. Мальборо заглянул за дверь и увидел уполномоченного, сидящего за письменным столом и читающего газету. Он вынул пистолет и, зажав его в дрожащих руках, прицелился в свою жертву. А ничего не подозревающий хозяин дома лениво перелистывал страницы. Как можно стрелять в человека, мирно читающего газету?
Мальборо кашлянул. Уполномоченный оторвался от чтения и посмотрел на вошедшего через бифокальные очки. Разумеется, он был удивлен, однако повел себя довольно спокойно. Снял очки, положил их на письменный стол, несколько принужденно улыбнулся Мальборо, привстал и указал рукой на диван.
– Садитесь, пожалуйста.
В этот миг Мальборо спустил курок.
Грохот выстрела походил на рев бури, пуля проделала маленькое аккуратное отверстие во лбу уполномоченного, и тот бесшумно упал на пол. Мальборо тупо смотрел на него: человек как‑то сразу уменьшился в размерах, рубашка выехала у него из брюк. Казалось, эхо выстрела навсегда повисло в доме, и тишина, царившая там до того, уже никогда не вернется. Мальборо не мог отвести взгляда от убитого и вдруг увидел, как из‑за его уха на мраморный пол упала единственная капелька крови. Она тотчас растеклась по полу и превратилась в цветок. Идеальная кровавая орхидея расцвела прямо у головы мертвеца. Однако юноша не мог более терять времени даром. К тому же ему показалось, что он слышит зовущий его голос: «Мальборо!» И он пошел на зов вверх по лестнице. В спальне на кровати в благопристойной позе лежала женщина и рассматривала фотографии. Это была Асаби.
– Асаби, что ты здесь делаешь?
– Ложись со мной, Мальборо. Ты сегодня на славу потрудился.
– Я больше не понимаю тебя, Асаби.
– Приляг. Ты, наверное, очень устал.
Утомленный юноша лег рядом с приятно пахнущей женщиной и взглянул на снимки, которые она держала в руках.
– Они валялись здесь, Мальборо, – сказала она.
Старые фотографии. Молодой сенатор, гордо позирующий перед фотоаппаратом, люди, танцующие на веранде и среди деревьев, сенатор обнимает женщину, губы которой накрашены до жути знакомой помадой… Да ведь это его мать! Вот она обнаженная лежит на той же кровати, где теперь находится он!
Мальборо посмотрел на Асаби и вскрикнул:
– Не может быть!
Она окинула его продолжительным взглядом и сказала:
– Не стоит делать поспешных выводов. Твоя мать была красавица. Возможно, у нее были и другие мужчины.
Она ласково поцеловала его, а потом вдруг посерьезнела.
– Мне кажется, тебе пора идти, Мальборо. Будь начеку. Не стоит оставаться в этом доме. Уходи.
Она проводила юношу до двери, и тут он пришел в себя. Выйдя на веранду, он увидел, что дом окружают полицейские. Тогда Мальборо перелез в соседний сад и каким‑то образом скрылся.
Нельзя сказать, что Мальборо полностью отдавал отчет в своих действиях, когда решил перелезть через высокую стену под эстакадой и спрятаться на площадке. Еще за минуту до того, как совершить такой поступок, у него и мыслей об этом не было, просто не хотелось возвращаться домой. Что он мог рассказать Оне о происшедших событиях? Умолчать же он тоже не имел права. Не лучше ли находиться где‑нибудь подальше, когда за ним придут полицейские? Даже если ищейки ничего не знают, кто‑нибудь да наведет их на него. Кто и какую роль играл в этом деле? Теперь Мальборо не был ни в чем уверен.
Такие мысли роились в его голове, когда он перелезал через стену и устраивался в темноте на площадке, где валялись раздавленные овощи и поломанные аудиокассеты. Тем не менее его действиями явно руководили некие высшие силы. Встало солнце и осветило юношу, лежащего на земле. Пришли рабочие достраивать стену у эстакады. Мальборо не мог сдвинуться с места и лишь наблюдал за происходящим со стороны. У него все еще оставалось время для побега. Он мог позвать одного из строителей, попробовать перелезть через стену. Там еще оставался небольшой промежуток для сообщения с внешним миром. Однако Мальборо был занят своими мыслями и чувствовал: прежде чем вернуться к нормальной жизни, ему необходимо осознать нечто очень важное. Возможно, юноша даже с нетерпением ждал, когда отверстие будет полностью заделано и он окажется в полной тишине и покое, столь необходимых ему для расширения сознания.
Когда брешь заделали, знакомый гомон Балогунского базара стал едва слышен, и даже машины, проезжающие по эстакаде над его головой, не производили большого шума. Вид уходящих ввысь кирпичей странным образом успокаивал и способствовал мыслительному процессу. Только временами он не мог сдержать себя и громко кричал: «Она, ты станешь великой кинозвездой!»

В зале ожидания аэропорта вдруг отчаянно зазвенел сотовый телефон. Один из пассажиров, смущаясь, начал шарить по карманам и наконец извлек светящуюся, надрывающуюся вещицу и прекратил попурри из Баха, Моцарта и «Аббы». Сказав «алло», он тотчас покинул сидящих в кружок людей и быстро пошел по направлению к окну, выговаривая кому‑то по ходу: «Нет! Я уже оставил вам сообщение! Разве вы его не получали?»

Он смотрел в темноту за окном, раздавал подчиненным указания, объяснял им что‑то, находил компромиссы – и таким образом стал единственным из пассажиров, который увидел, как приземляется на поле небольшой реактивный самолет. Увлеченный деловым разговором, человек прищурился и под светящейся в отдалении аркой увидел, что из самолета вышли трое мужчин и одна женщина. Они поздоровались с встречающими их людьми и сели в заранее поданный лимузин. Свет фар разогнал темноту ночи, и автомобиль умчался прочь.
Никто больше этого не видел. Пассажиры не стали дожидаться, пока бизнесмен закончит телефонный разговор, и новый рассказчик начал свою историю без него.

Асфальтовый гребень
Седьмая история

Зак и Мария жили в большом доме в пригороде Детройта. Очень подходящее место для воспитания детей. Обилие деревьев, сверкающий в лучах солнца «форд», хороший ресторан неподалеку, где все еще можно заказать обильный завтрак всего за пять долларов, аккуратные соседи, следящие за своими дворами, и все такое прочее. Они прожили там двадцать лет, знали всех в округе, наблюдали, как люди взрослеют и стареют. Зак достиг предпенсионного возраста и не отрицал, что работа отнимает у него все силы. Он уже не мог совершать частые поездки в Чикаго, а в выходные от него не было никакой пользы. Дети раздражали его, но, если на то пошло, они были довольно эксцентричными подростками. Взять хотя бы Мэтта… У парня весьма странные представления о жизни. Что у него за прическа? И интересует его лишь «хонда», мотоцикл, который, между прочим, купил ему отец! А Джастин? Да, она более зрелая, чем её брат, но девочке всегда кажется, что отец не позволяет ей заниматься тем, что она хочет. Почему в семье постоянно возникают ссоры? «Мы с мамой стараемся изо всех сил, это вы понимаете?» – обращался он к детям, однако сознавал, что для них его слова – всего лишь банальные родительские поучения. Они не хотели думать о своем будущем, которое казалось им чем‑то далеким и нереальным. «В их возрасте, – рассуждал Зак, – я уже спланировал свою предстоящую жизнь и знал, кем стану». Он смотрел на сына и думал о том, что творится у него в голове. «Возможно, я слишком нянчился с Мэттом и предостерегал от ошибок, а теперь он считает, что не пропадет в этой жизни. Как приятно поговори, с детьми Теда! Дочка изучает медицину, кажется, в Стэнфордском университете. Какое же трудное дело – воспитание. Тут мало благих намерений. Порой мне хотелось бы поговорить с ребятами просто о чем‑нибудь обыденном. О, если бы я мог подружиться с ними! В моем возрасте это доставило бы мне большое удовольствие. Однако не исключено, что я обращался с ними слишком сурово. Мэтту всего семнадцать, а Джастин много пережила за последние два года – болела да еще намучилась со своим безалаберным дружком. Путешествие во Флориду явно пошло ей на пользу. Она провела там две недели, а стала вести себя более ответственно. Может, ребят действительно следует предоставить самим себе, ведь опека наводит на них смертельную скуку. Я и сам не очень‑то ладил с отцом, пока мне не исполнилось тридцать пять. Как долго еще ждать. Беда в том, что дети родились очень поздно».
Однажды власти Детройта приняли мудрое решение перекрыть на один день дорогу и установить асфальтовые гребни, которые еще называют лежачими полицейскими, поперек проезжей части, чтобы замедлить движение транспорта. Но почему именно сейчас? Машины ездили здесь со скоростью пешеходов, когда вместо шоссе номер И‑94 здесь проходила оживленная улица. Такие меры следовало бы принимать раньше, когда на улице играли дети. Кто стал инициатором такого решения? Зак подозревал, что кто‑то пожаловался на Мэтта, который гонял здесь на своей «хонде». Неприятная мысль, однако Заку пришло в голову, что на месте соседей он тоже мог бы обратиться с жалобой…
Пять асфальтовых гребней установили на шоссе, а один, размером с хороший ствол дерева, прямо у их дома. Рабочие отнеслись к своему делу спустя рукава: оставили на сером бетонном покрытии грязные черные полосы и даже не успели закончить за один день. Им, видите ли, пришлось ждать, пока все подсохнет, чтобы нарисовать белые линии. Опять перекроют дорогу и станут всем надоедать и мешать. Ради чего? У города полно проблем, и движение по шоссе – не самая насущная из них.
Мотоциклист врезался в асфальтовый гребень на скорости шестьдесят километров в час. Было темно. Он опаздывал к другу. Вообще‑то он никуда не собирался той ночью, но до дома друга было не более двух минут езды. Он даже не надел шлем. Кто‑то позвонил в дверь дома Зака и Марии после полуночи. Мотор «хонды» все еще работал, и фара светила. Никто не знал, когда точно случилось происшествие. Мэтт ударился головой о дорогу в нескольких ярдах от мотоцикла. Прибыла полиция. Зак и Мария всю ночь оставались с ними. Сотовый телефон Джастин был выключен, так что они не могли сообщить ей о случившемся. Однако в ту ночь Зак не думал о том, где пропадает дочь вместе с её подружками.
В пять тридцать, когда уже рассвело, Зак велел Марии оставаться дома, а сам поехал на соседнюю улицу, прихватив с собой рулетку и угломер. Он вышел из машины возле асфальтового гребня, опустился на колени с целью исследовать его, измерил белые полосы, нарисованные на нем: ширину, длину, углы. Потом вернулся домой и начал рисовать его контуры мелом на голом бугорке рядом со своим домом: получилась точная копия. Он прилежно и дотошно рисовал белой краской. Зак делал это куда лучше, чем городские рабочие, ибо те совсем не ценили свой труд.
Закончив один асфальтовый гребень, Зак приступил ко второму.

Кукла
Восьмая история

Раздел первый

1.1. Ребенком, живя в Осаке, Юкио стоял перед трудным выбором. Порой ему хотелось стать компьютерным гением. Уже через минуту он мечтал о славе великого художника. Частенько мальчик представлял себя прославленным бейсболистом или астронавтом. Однако у него не хватало решимости остановиться на чем‑то одном.

1.2. Юкио изучал биохимию и после окончания высшего учебного заведения получил работу в токийской компании «Новартис». Он работал усерднее, чем его коллеги, и вскоре был повышен в должности. Визитные карточки он менял так же часто, как и рубашки. И каждая новая впечатляла больше, чем предыдущая.

1.3. Когда «Новартис» обратилась в консалтинговую фирму «Маккинси» для проверки своего товарооборота и получаемых доходов, а также рыночной стратегии, Юкио попросили установить повседневный контакте присланным консультантом. Вот как ему доверяли.
Он не ожидал, что консультант будет выглядеть так привлекательно. Явившись на первую встречу, Юкио просто опешил. Минако сидела в зале заседаний совета директоров, одетая в синий костюм от «Берберри», шитый перламутром, и являла собой само спокойствие и уравновешенность. Женщина глядела главному бухгалтеру прямо в глаза. Она была очень красива.

1.4. Отец Минако не желал их свадьбы и не скрывал этого.
Прошло немало времени, прежде чем Юкио узнал от невесты, что её отец сам Йосихара Йонекава, ведущий о Японии застройщик частной собственности. Это открытие напугало Юкио. Оказывается, его будущий тесть построил большинство самых высоких зданий в Токио. Он превратил такие районы, как Минатоку, которые лет пятьдесят назад все еще оставались сельской местностью, в оживленный городской центр. Он владел торговыми центрами и башнями‑офисами, элитными многоквартирными домами и культурными центрами.
А Юкио происходил из самой обыкновенной семьи.
Однако невеста стремилась к свадьбе не меньше, чем жених.
– На Юкио можно положиться, – уговаривала она отца. – Когда‑нибудь он станет большим человеком. Посмотри, он уже многого достиг. И несмотря на то, что происходит Юкио из простой семьи, он умеет вести себя в высшем обществе. Даже ты этого не станешь отрицать.
Господин Йонекава в конце концов дал свое согласие. Он сказал Юкио:
– Я хотел найти дочери более достойную партию. Принимая во внимание родословную нашей семьи, мою дочь никак нельзя назвать заурядной девушкой. Полагаю, что рядом с ней должен находиться значительный мужчина. – Юкио стоял в середине большого кабинета господина Йонекавы, чувствуя себя словно мальчик, которого застали в классе за мастурбацией. – Однако дети порой преподносят отцам всякие сюрпризы и разочаровывают их. Моя дочь приняла решение, и я больше не стану чинить ей препятствия. Теперь я все сказал. Надеюсь, ты всегда будешь чувствовать ответственность по отношению к моей семье.
Он покинул комнату, и Юкио поклонился в сторону пустого дверного проема.

1.5. Господин Йонекава относился к числу решительных людей. После разговора он уже считал Юкио своим зятем, уважительно относился к нему и вел с ним после ужина продолжительные беседы об истории страны и о бизнесе. Он организовал шикарную свадьбу, и хотя члены семейства Юкио не имели ничего общего с богатыми и наделенными властью гостями, господин Йонекава обращался к ним с большим почтением. Он купил для молодоженов красивый дом в Дзиюгаоке.
Юкио пребывал на верху блаженства, к тому же он видел, как счастлива Минако.

Раздел второй

2.1. Возможно, подсознательно Юкио постоянно чувствовал некий предел своих возможностей.
Он тратил всю энергию ради достижения честолюбивых целей, добиваясь постоянного продвижения по службе в рамках крупной международной компании. Пока что он довольно проворно перепрыгивал со ступени на ступень, иногда перескакивая сразу через две. До той поры, пока не встретил Минако, которая назвала его успешным человеком.
Однако, став семьянином, Юкио понял, что его успех довольно ничтожен. Что такое зарплата, в конце концов? Она является компенсацией, которую дает ему компания за усердный труд. Деньги, разумеется, всегда пригодятся, однако теперь, после женитьбы, если бы ему в силу каких‑то причин и задержали зарплату, Юкио не испытал бы серьезных финансовых трудностей. В конечном счете он не владел чем‑то таким, что постоянно увеличивало его состояние. А вот все знакомые Минако имели значительную собственность. Компании, заводы, землю, здании… Даже сама Минако, партнер в «Маккинси», владела частью компании. Когда она и её друзья сидели за столом в шикарном доме, какого Юкио никогда не смог бы позволить себе купить, и болтали о покупке собственности или фирм, словно речь шла о книгах или носках, Юкио ругал себя за отсутствие воображения.
К счастью, он еще молод, обладает здравым смыслом и способен осознать свои ошибки.

2.2. Юкио начал размышлять о составлении своего бизнес‑плана. Сначала он ничего не говорил Минако, решив хорошенько все обдумать и рассмотреть под всевозможными углами. Чем больше молодой человек думал, тем чаще волнение охватывало его. Целые дни Минако проводил в офисе компании, отыскивая различные цифры и проекты в Интернете, с трудом заставляя себя отвечать людям, приходящим к нему по тем или иным вопросам. Положение, занимаемое им в компании, давало Юкио доступ к ценной рыночной засекреченной информации, которую он сосредоточенно изучал. Он задерживался на работе до десяти или даже одиннадцати часов вечера, составляя пространные тексты о своих будущих доходах и прикидывая требования, необходимые для сбора капитала и обеспечения трудовых ресурсов.
Уходя домой, его босс заглядывал через стеклянную перегородку в кабинет Юкио н видел, что тот сидит в темноте, и лишь бледно‑голубой свет от монитора «Тошиба» отбрасывает мертвенное сияние на его лицо. «Правильно мы сделали, что повысили этого сотрудника в должности», – думал босс.

2.3. Юкио пригласил Минако на ужин в один тихий ресторанчик, который ей всегда нравился. Минако проводила на работе еще больше времени, чем её муж, пренебрегая даже уик‑эндами, и они уже несколько недель практически не разговаривали друг с другом. Она рассказала ему о проекте, над которым работала для компании «Сони»: долгосрочная стратегия, направленная на борьбу с дешевыми нелицензионными копиями аудио– и видеозаписей, которые подрывали бизнес компании. Минако излагала все очень подробно и толково. Её рассказ, сдобренный уместной долей мягкого юмора, звучал весьма увлекательно. Юкио очень повезло с женой.
И он завел разговор о своем плане. Молодой человек очень волновался, ибо к тому моменту уже был полностью во власти новых идей и хотел убедить Минако в правильности своего выбора. В конце концов, она ведь не только его жена, но и консультант фирмы «Маккинси».
Минако задавала проницательные вопросы, на которые у него не всегда имелись убедительные ответы. Она внимательно и терпеливо слушала его, а потом прерывала и говорила: «Откуда ты взял такие цифры?» Или: «Все выглядит очень здорово, но почему же никто раньше не додумался до этого?» Минако требовала четкого обоснования каждого предложения и выработки сценария выполнения плана, который может потерпеть полное фиаско.
Юкио считал, что уже закончил исследования, и его не устраивали лишь некоторые мелкие детали. Однако Минако, подобно хитрому аисту, точно попадающему клювом в рыбу и извлекающему сверкающую, сопротивляющуюся добычу из воды, указывала ему на тот или иной недостаток, который он не мог толком объяснить.
Заканчивая свои тезисы, Юкио окончательно пал духом.
Однако жена ободрила его.
– Моя работа и заключается в том, чтобы задавать подобные вопросы. Не беспокойся. Мне кажется, ты разработал чудесный план. Я горжусь тобой. Всегда знала, что ты придумаешь что‑нибудь стоящее.
Юкио почувствовал облегчение. Он торжествовал.
– Но мне нужен капитал. Потребуется около полутора миллионов иен, чтобы создать фонды на три года. После этого бизнес начнет давать прибыль.
– Давай обратимся за помощью к отцу.
Юкио был очень благодарен жене за такое предложение.
– Но он не даст тебе никаких поблажек только из‑за того, что ты его зять. Отец будет рассматривать это как обыкновенный вклад. Тебе придется составить конкретный план действий. Я помогу тебе. Уж повеселимся на славу.
– Разумеется, – согласился Юкио, с трудом сдерживая волнение. – Я и не ждал от него скидок.

2.4. Они обедали в доме господина и госпожи Йонекава в Ауйяме. Присутствовали также две сестры Минако. Господин Йонекава, как обычно, рассказывал всякие интересные истории. После обеда он, веселый, с раскрасневшимся от выпитого вина лицом, повел всех в гостиную.
– Ну, Юкио, мне кажется, ты хочешь мне что‑то сказать.
– Да, действительно. Видите ли, я считаю, что передо мной открываются прекрасные возможности в сфере бизнеса…
– Пожалуйста, подожди одну минуту. Давай сначала поудобней устроимся. Что будем пить? Виски с содовой?
Он разлил спиртное по стаканам и сел.
– А теперь скажи, что у тебя на уме.
В последние годы Юкио очень заинтересовался традиционной медициной и понял, что существует огромный свод неисследованных народных знаний о различных растениях и лекарственных смесях, приготовляемых из них. Потенциально они являются очень прибыльным рыночным товаром. Все это становится неодолимо притягательным еще и потому, что, согласно анализу Юкио, фармакологическая индустрия в данный момент испытывает явный недостаток новых идей и терпит большие убытки. Если бы открылась возможность создать хорошо систематизированную базу данных опытов народных целителей прошлого и настоящего из разных стран – то компания сделала бы гигантский прыжок и преодолела бы неуверенность, которую испытывает фармакология в поисках новых лекарств.
– Многие люди, занятые в данной области, возможно, сочтут подобные мысли смешными, – утверждал Юкио. – Они скажут, что ничего ценного в народной медицине быть не может, а если там что‑то и есть, то все равно нельзя обзавестись патентом на подобные лекарства. Так зачем же заниматься исследованиями? Однако мы станем использовать наши находки в качестве исходного пункта для развития совершенно новой отрасли с использованием современных технологий, которые легко сможем запатентовать. Полагаю, что такой подход позволит нам сократить три‑четыре года, необходимые для НИОКР , и произвести продукцию, о которой фирмы‑гиганты никогда не додумаются.
Так они беседовали до позднего вечера. Юкио представил свой план по созданию сети исследований, проводимых одновременно в ряде стран, имеющих давние традиции народной медицины. Он объяснял эффективность своей концепции, используя графики и схемы. Доказывал, почему его подход является новшеством, а угроза со стороны других компаний практически равна нулю.
Когда Юкио закончил, он и Минако, которая проделала большую работу по доведению до ума доводов мужа, выжидающе посмотрели на господина Йонекаву. Тот размышлял и не спешил с ответом.
– Минако, разумеется, говорила тебе, что ей пришлось как следует потрудиться, дабы убедить меня в том, что ты будешь ей хорошим мужем. Теперь я вижу, что её вера имела под собой твердое основание. Очень хорошо, Юкио. Ты задумал создать настоящее дело.

Раздел третий

3.1. Юкио ушел из компании «Новартис», как только получил возможность открыть собственный офис. Он с неистовством приступил к осуществлению плана. Проводил по шесть собраний в день, нанимал новых сотрудников, регистрировал названия компаний, планировал финансовые расходы. Летал в Австралию, Индию, Эквадор и Бразилию в поисках ученых, обладающих достаточно гибким интеллектом и энергией, необходимой в данной работе. Позднее он наметил поиск исследователей и в других регионах. Привез в Токио десять специалистов и в течение месяца провел серию совещании, на которых они делились своими знаниями, определялись, в каком направлении будут проводить разработки, вырабатывали корпоративные принципы и рабочие нормы. Когда они уехали и приступили к работе на местах, Юкио начал подыскивать лаборатории в самой Японии, которые могли бы проводить для него НИОКР, когда у него появится интересный материал.
Проект требовал большого внимания, и вскоре Юкио ушел в работу с головой. Если он не присутствовал на каком‑нибудь собрании, то ни на минуту не отходил от компьютера. В любой момент он мог одновременно читать три разные статьи в интернетовских журналах, отвечать на сообщения, поступающие по электронной почте, совершенствовать свои планы и проекты, составлять списки компаний, являющихся потенциальными покупателями его продукции, писать новые инструкции для своей виртуальной команды… Минако заглядывала к нему в комнату, приходя домой с работы.
– Как дела? – спрашивала она, устало улыбаясь.
– Отлично.
Ему не терпелось остаться в одиночестве, чтобы снова вернуться к своему любимому занятию.
Юкио ложился спать в три или четыре часа утра, составив перед сном в уме список дел, которые не успел завершить. Через несколько часов просыпался в страхе, что потерял слишком много времени. Иногда он целыми днями не снимал пижаму.
Позывы плоти теперь раздражали Юкио. Он начал курить, так как сигареты притупляли чувство голода. Когда же более не удавалось сдерживать зуд в желудке, Юкио звонил в китайский ресторан и заказывал обед с доставкой на дом. Возле компьютера выросла груда грязных тарелок и чашек с остатками чая, словно горы мусора на городской свалке. Он отчаянно ругался, когда приходилось на минуту оставить работу и пойти в туалет.
Время от времени господин Йонекава звонил ему и всегда заканчивал разговор одной и той же шуткой: «Я просто проверяю, как ты пользуешься моим вкладом». Юкио считал, что тесть ведет себя как ребенок.

3.2. Проходили месяцы.

3.3. Однажды субботним вечером Минако удалось выманить мужа из дома. Юкио встретил её возле офиса, и они пошли в ближайший ресторан.
– Больше так жить нельзя, Юкио, – медленно проговорила она. – Посмотри на себя. Ты уже не тот человек, за которого я выходила замуж. Твои глаза провалились, волосы потускнели. Ты очень похудел и больше ничем не интересуешься. Даже расслабляться уже не можешь.
Юкио потягивал пиво и не поднимал глаз от стола. Жена продолжала:
– Даже с точки зрения бизнеса все это нехорошо, ибо дело должен вести на протяжении многих лет физически крепкий человек, а не такой, который сломается через полгода. С тобой это неизбежно случится, так как людям надо отдыхать, общаться с друзьями, не забывая и о семье.
Юкио с неприязнью посмотрел на нее.
– Я устал от твоих банальных фраз, Минако. Каждый человек нуждается в отдыхе, должен есть три раза в день, каждый, каждый, каждый. А я тебе не каждый человек. Я уже прошел эту стадию и перестал быть посредственностью. Я становлюсь другим и создаю нечто важное, уходя в дело с головой. Мне скучно слышать твои назидательные речи.
Как раз в этот момент официант принес заказ. Они ужинали в молчании.

3.4. Юкио установил корпоративную сеть повышенной надежности с ограниченным доступом, соединив в ней всех своих исследователей друг с другом и с самим собой. Начали приходить сообщения из деревень в Андах и лесов Квинсленда… Однако дискуссии шли вяло. Обсуждалось какое‑то бразильское растение, используемое местными жителями в качестве приворотного средства. Никакого ажиотажа по этому поводу не наблюдалось.
На самом деле ученые в своих сообщениях по большей части рассказывали всякие забавные истории, случавшиеся с ними во время путешествий. Они говорили о проблемах с желудком. Об укусах клеща. О встрече с ягуаром в верховье Амазонки. Об искусном дизайне домиков в Гималаях, в которых кровати устанавливались над стойлами, так что люди согревались коровьим теплом. Сообщалось также о проблемах с электричеством и связью. Очень много говорилось о веселых вечерах, проведенных в компании гостеприимных селян.
Юкио очень быстро все это надоело. Какое‑то время он сдерживал себя, однако, получив однажды сообщение, в котором описывалась в деталях сексуальная привлекательность женщин индейского племени ахуара, обитающего в Эквадоре, он не выдержал и взорвался.
«Стоит ли напоминать всем и каждому, – писал он, – что вы сейчас не в отпуске и не должны пользоваться компьютерной сетью для создания форума „Байки путешественника“. Я больше не потерплю самодеятельности. Прошу помнить, что вы все‑таки ученые, делающие важную работу. Прошу также поспешить с выполнением задания. Если в тех местах, где вы оказались, нет ничего ценного, двигайтесь дальше».
Если бы они только знали, во что превратилась его жизнь. Он работал по восемнадцать – двадцать часов в сутки и ожидал от сотрудников, что те с таким же рвением будут выполнять свои обязательства.

3.5. Не то чтобы Юкио перестал ценить Минако или других близких, просто теперь у него не хватало на них времени. Компромисс – вынужденный и временный. Через пару лет все изменится. Дела компании войдут в свою колею, и у него вновь появится время для других занятий. Других людей. А пока у Минако есть её работа, друзья, семья… Ей не стоит постоянно сердиться на него.
Пока у него нет другого выхода. Ах если бы она только поняла это.

Раздел четвертый

4.1. Юкио занимался становлением бизнеса восемь или девять месяцев, когда вдруг понял во время обеда, что больше не в состоянии переносить еду из китайского ресторана, В порыве чувств молодой человек решил поесть где‑нибудь в городе. Надел джинсы, футболку и вышел из дома.
Вместо того чтобы направиться к станции метро «Дзийюгаока», Юкио пришло в голову пойти в обратном направлении и осмотреть неизвестный ему район. Стоял прекрасный день поздней весны. Кругом было тихо, лишь порой жалобно каркали вороны. Огромные бабочки скользили в теплых потоках воздуха, и кошки лениво наблюдали за ними, устроившись на крышах «порше» и «мерседесов». Кое‑где еще сохранились старые одноэтажные домики начала прошлого века. Их ветхие крыши практически скрывались из виду за живой изгородью из густо растущих тисовых деревьев, Многие из зарослей уже вырубили, чтобы освободить место для возведения новых современных ломов, построенных в виде параллелограммов и треугольников, с железными воротами и маленькими садиками, густо поросшими рододендронами и тянущимися вверх розами.
Главная улица прекрасно подходила для неспешной прогулки. Вдоль нее рядами шли антикварные магазины и бутики, где продавались изысканные керамические изделия, Множество хорошеньких матерей гуляли здесь со своими детьми. Улицу построили на месте реки, которая теперь текла под землей.
Юкио зашел поесть в ресторан под названием «Пироги тетушки Миллер», который казался гнездом, откуда, словно птички, вылетали все эти пригожие мамаши. Возле каждого столика стояли детские стульчики на колесах, и детишки вовсю вопили, требуя к себе внимания, в то время как матери оживленно болтали между собой. Они выглядели идеально – стильные прически, сумочки от «Луи Вюиттона» и крашенные ногти с замысловатым рисунком.
К Юкио подошла официантка, чтобы принять заказ. Он попросил принести гамбургер и «кока‑колу». Девушке на вид лет двадцать пять, однако одета она была как подросток: розовое мини‑платье, белые гольфы до колен и розовая заколка в волосах. Она мило улыбнулась.
Юкио не спеша жевал гамбургер и наблюдал за женщинами. Ему нравились цвета их губной помады, маникюр и то, как непринужденно они разговаривали с детьми.
Вдруг он осознал, что давно уже не занимался сексом.

4.2. Юкио понял, что специфическая горечь во рту, которую он ощущал в течение последних недель, являлась ничем иным как вкусом одиночества.
Вот только до последнего момента ему не удавалось определить её подлинную сущность.
Глупо страдать от одиночества, будучи при этом женатым на красивой и чудесной женщине, которая любит его!
И он решил по секрету приготовить Минако ужин. Пусть он будет сюрпризом. Юкио не мог даже припомнить, когда они в последний раз сидели вместе за столом. Молодой человек отправился в супермаркет и купил целый бумажный пакет необходимых продуктов, а вернувшись домой, сразу же принялся за работу, нарезая зеленый лук да имбирь, весело насвистывая при этом старую популярную песенку.
Вечер тянулся неимоверно долго, и к десяти часам Юкио потерял терпение. Ужин уже давно был готов, а свечи на столе наполовину сгорели. Наконец он не выдержал и позвонил Минако.
– Где ты?
– В ресторане с друзьями. А что случилось?
– Я приготовил для тебя ужин.
– Но как же я могла узнать об этом, Юкио? Неужели я должна каждый вечер мчаться домой и сидеть в одиночестве, ожидая, не соблаговолишь ли ты приготовить мне что‑нибудь поесть? В следующий раз сообщай заранее.
Минако закончила разговор. Юкио понял, что жена находится в людном месте: слышался смех и звуки веселой музыки. Он так разозлился на нее, что даже не смог съесть то, что приготовил.
«Беда с этими богачами, – думал он. – Они очень милы и умеют вести себя в светском обществе, только сердца у них каменные».

4.3. Юкио начал совершать вылазки в реальность во время перерывов на обед. Сначала гулял только по Дзийюгаоке, потом стал все более отклоняться от привычного маршрута.
«В данный момент мне остается только ждать, пока ученые отыщут что‑нибудь стоящее, – объяснял он сам себе ситуацию. – Так какой же смысл торчать в четырех стенах?»
Молодой, человек садился на метро и посещал различные районы Токио. Однажды он два часа бродил по кладбищу Аояма. В следующий раз бесцельно переходил из одного стриптиз‑бара в другой в районе Синдзюки. Посещал художественные галереи, парки и торговые центры. Иногда целыми днями не возвращался домой.
Юкио не рассказывал Минако о своих прогулках. Она, казалось, совсем не подозревала о том, что творится у него в Душе, и не ведала, чего её муж хочет от жизни. Несмотря на то что работы становилось все меньше, он по‑прежнему запирался в кабинете, не выходя оттуда до тех пор, пока жена не ложилась спать.
Как‑то вечером Минако вдруг открыла дверь комнаты мужа и задержалась на пороге, наблюдая за ним. Она уже переоделась в ночную рубашку и причесала на ночь волосы. Постояв так какое‑то время, она сказала:
– Я несколько раз звонила тебе сегодня, но ты не брал трубку.
– О, – проговорил он в растерянности. – Полагаю, я был занят срочной работой.

4.4. Однажды Юкио пошел прогуляться по берегу реки Асакусабаси. В этом районе находилось много складов, торговых баз и небольших швейных фабрик. На тротуарах стояли коробки с китайскими игрушками, а в витринах виднелись резиновые герои мультфильмов Диснея, фейерверки, электронные игры, бумажные фонарики и традиционные японские куклы.
На узкой улочке молодой человек заметил маленький гараже открытыми ставнями, завешенный искусственными конечностями: руками и ногами, пальцами ног и рук. Все они висели на веревочках, спускающихся с крюков в потолке, и мерно покачивались на легком ветру. Выглядели конечности жутковато. Словно инвентарь, оставшийся после беспощадной резни, не оставившей ни одного тела нерасчлененным. И в то же время зрелище было завораживающим. Юкио приблизился к гаражу. Какой‑то человек списывал серийные номера с подвешенных протезов. Он поднял взгляд на Юкио.
– Здравствуйте. Могу я вам чем‑нибудь помочь?
– В сущности, мне ничего не нужно. Просто хотелось взглянуть на эти удивительные объекты.
– Они лучшие в мире. – Человек снял одну руку с крюка и протянул её Юкио. – Потрогайте. Такого замечательного материала вам нигде не найти. Верхний слой сделан из отличного полимера, по эластичности не уступающего человеческой кожи. Он даже хранит в себе тепло. Чувствуете? Посмотрите, как гнутся локти. Прямо как живые.
Юкио прикоснулся к руке, и ему стало не по себе. Конечность казалась живой и искусственной одновременно.
– Они поступают самых разных форм и размеров, так что можно совершенно точно подогнать по месту. У нас есть даже детские. Смотрите, вон там.
Он взял в руки ногу, по размеру вполне подходящую нормальному ребенку трех‑четырех лет.
– А что, разве многие дети теряют ноги?
– На удивление, да.
Юкио со всех сторон осмотрел детскую конечность. Нога была совершенно цельная, без пробелов между пальцами; однако на каждом из них имелся нарисованный и окрашенный маленький ноготь.
– Они продаются? – спросил Юкио.
– Обычно мы продаем их только больницам. Но вы можете купить что‑нибудь, если хотите. Не знаю только, на что они вам нужны. У вас‑то руки‑ноги пока целы! А наши протезы стоят довольно дорого.
Юкио задумался.
– Ладно, дайте мне две ноги и две руки. Небольшие. Скажем, чтобы подошли миниатюрной женщине.
– Хорошо. – Хозяин вежливо поклонился и пошел выполнять просьбу. – Как вам нравятся вот эти?
Он держал за веревочки две ноги и две руки. Юкио приставил одну искусственную ногу к своей собственной. Протез был меньше и тоньше. Чрезвычайно изящный. Молодой человек почувствовал странный прилив нежности по отношению к этому предмету.
– Прекрасно. Соответствуют ли руки по размеру ногам?
– Да, конечно, все они сделаны для человека ростом приблизительно в сто шестьдесят сантиметров.
Юкио внимательно осмотрел их. Ему понравился цвет – бледный с блеском.
– Беру, – заявил он.
– За все четыре конечности с вас пятьсот тысяч иен.
Юкио даже глазом не моргнул.
– Отлично.
Хозяин аккуратно завернул протезы, положил их в картонный ящик, перевязал бечевкой и протянул его Юкио.
– Большое спасибо.
– Вам спасибо.
Продавец встал и долго еще смотрел на удаляющегося Юкио.

4.5. Около недели ящик стоял в шкафу кабинета Юкио. Иногда среди дня он вынимал конечности и задумчиво созерцал их. А потом укладывал на место.

4.6. Юкио решил сделать куклу. Раньше он любил мастерить всякие вещицы. Молодой человек начал моделировать торс, к которому можно прикрепить конечности. Два дня подряд он подыскивал необходимые материалы, а потом занялся работой. Соорудил плечи, спину и грудную клетку из легкой гибкой стали, пришил к раме светло‑коричневый холст. При помощи шприца ввел внутрь техническую пену, которая затвердела, превратившись в вещество, похожее на резину. Сформировал пару небольших грудей и пришил их к туловищу. Наконец, прикрепил руки и ноги.
У куклы пока отсутствовала голова. Поначалу Юкио не знал, где найти для лица такое же эластичное, похожее на человеческую кожу вещество вроде того, из которого состояли конечности. Ему не хотелось возвращаться в гараж. В итоге он решил трансплантировать кожу с бедер. Отрезал по кусочку с каждого и натянул их на череп и шею, которые вырезал из дерева. Вставил стеклянные глазные яблоки, приклеил брови и ресницы. Покрасил мягкие губы рыжеватой губной помадой. Надел на куклу парик, розовое нижнее белье, синее платье (достаточно длинное для того, чтобы прикрыть шрамы на бедрах) и маленькие черные туфли на высоких каблуках.
Молодой человек усадил куклу на стул возле письменного стола. У нее были голубые глаза и светло‑каштановые волосы, как у девушек‑старшеклассниц, проводящих осе свое свободное время в модных кварталах типа Сибуйя. Только она отличалась от тусовщиц более достойным видом.
Он назвал её Юкико, что звучало почти как его собственное имя.

4.7. Каждый вечер Юкио прятал Юкико в шкаф, прежде чем Минако возвращалась домой. Утром, когда закипал кофе и включался компьютер, он вновь освобождал куклу из заключения и усаживал возле своего рабочего места.
Он впитывал важную информацию с экрана монитора и посылал инструкции в отдаленные части света, а Юкико преданно и неподвижно сидела рядом с ним. Молодой человек обрел страсть к работе, которая теперь вновь наполнилась смыслом.
Порой он поворачивался к кукле и пристально смотрел на нее. Она являла собой само совершенство. В её взгляде, направленном в одну точку, светилось невинное любопытство, отчего он чувствовал стеснение в груди.
«Я позабочусь о тебе, Юкико. Ты ведь веришь мне, не так ли? Я привел тебя в этот мир и никогда не предам».

Раздел пятый

5.1. Первый раз, когда Юкио занялся любовью с Юкико, он думал, что во время оргазма у него лопнет голова. Он видел себя извивающимся в огнедышащем кратере, ласкаемым оранжевыми огненными языками при свете изумрудных вспышек. Лиловые тучи раздвинулись, и стала видна вершина огромной башни, которая росла и наконец достигла его ног, а внизу сверкал город, весь в экзотических цветах. Ветерок на этой невообразимой высоте начал обдувать его со всех сторон и нашептывать нечто никогда не слышанное. Он забыл обо всем на свете, пока не очнулся и не понял, что уткнулся в волосы Юкико.
Она лежала полностью обнаженная, её лицо отражало его собственную умиротворенность. Полуденное солнце освещало жемчуг семени на её бедрах.

Раздел шестой

6.1. Однажды утром Юкио спустился вниз и увидел в своем кабинете Минако с тряпкой в руках и с негодующим выражением лица.
– Что ты делаешь? – крикнул встревоженный муж.
– Убираю за тобой, – ответила жена, с грохотом сваливая пустые чашки и переполненные пепельницы на поднос.
Еще минута – и она доберется до шкафа.
– Комната совершенно запущена. Не понимаю, как человек может жить в таких условиях. Если бы ты потратил хотя бы одну иену на покупку этого дома, то имел бы право превращать кабинет в личную трущобу. Но дом достался тебе бесплатно.
– Убирайся отсюда, Минако. Эго мой кабинет. Я сам тут все уберу. Займусь делом прямо сейчас. Только уходи.
Она, сверкнув глазами, повернулась к нему спиной.
– Ты меня удивляешь – вот все, что я могу сказать.
И жена вышла из кабинета, хлопнув дверью.
Через минуту хлопнула и входная дверь, и раздался быстрый стук её каблуков по дорожке. Зарычал мотор машины, и вновь воцарилась тишина. Юкио с облегчением выдохнул.
Молодой человек открыл шкаф, где Юкико лежала в той же позе, в какой он оставил ее. Он вынул куклу и крепко прижал к себе. Минако никогда не узнает про Юкико. Он чуть было не попался.

6.2. «Становится слишком опасно держать тебя в доме, Юкико. Слишком опасно. Минако нас с тобой не поймет. Если она найдет тебя, произойдет катастрофа. Она совершит нечто ужасное».

6.3. Сделав несколько телефонных звонков, Юкио положил Юкико на заднее сиденье своего автомобиля и выехал за пределы Токио в поисках квартиры. Он отправился в микрорайон Макухари округа Чиба, где уже побывал однажды, когда посещал тамошнюю фармакологическую лабораторию. Всего сорок пять минут езды от центра столицы, а квартиры там лучше и стоят гораздо дешевле. Большие компании типа «BMW», «Шарп», «Кэнон», «Фуджитсу» и Ай‑би‑эм снимали там офисы, и префектура Чиба построила многоквартирные дома для сотрудников корпораций. На дорожном щите стояла надпись: «Финансовый центр Макухари: городской стиль жизни двадцать первого века». Здания строились из крупных высококачественных блоков. В домах имелись подземные гаражи с прямым выездом на скоростную магистраль. Городок был корпоративным, люди работали с утра до ночи и редко знакомились друг с другом, так что Юкио мог сохранять полную анонимность.
Молодой человек снял крошечную квартирку с одной спальней. Оплата вместе с задатком составила восемьсот тысяч иен. Юкио выписал чек своей компании. На его банковском счету таких денег не было, и ему не хотелось использовать совместный с Минако счет. Потом как‑нибудь объяснит, куда потратил деньги.
Он лежал на полу новой квартиры, сжимая в объятиях Юкико.
– Это все для тебя. Здесь мы будем проводить время вместе. Ты моя крошка, Юкико. Моя единственная. Никто не отнимет тебя у меня.
Перед тем как покинуть куклу тем вечером, он сфотографировал её с помощью камеры на своем мобильнике. Потом распечатает фото и станет хранить его в бумажнике.

Раздел седьмой

7.1. У Юкио оставались кое‑какие невыполненные дела, однако без Юкико ему как‑то не работалось. Он постоянно отвлекался. Неужели он настолько привязался к кукле? Да ведь он сделал её собственными руками, и она стала частью его самого; только находясь с ней рядом, Юкио чувствовал себя цельным человеком. Без куклы ему постоянно чего‑то не хватало. Юкио говорил себе:
– Помни о своей компании. Ты также создаешь её собственными руками. Разве она может существовать без тебя? Следует с большой любовью относиться к своему детищу. Компания походит на едва оперившегося птенца; она все еще требует, чтобы ты отдавал ей все свои силы.
Однако нелегко ему было настроить себя на такую волну. Без Юкико дело никак не шло.

7.2. Он уже просто не мог жить без куклы. При первой же возможности молодой человек отправился к ней. Выехать из Токио не представлялось возможным из‑за ужасных пробок на дороге. Он ругался в негодовании, ему не терпелось увидеть любимую. Наконец Юкио добрался до места. Припарковал машину, бросился к дому, вошел в лифт и, нажав кнопку пятнадцатого этажа, нетерпеливо следил за мелькающими номерами. Быстро прошел по коридору, крутя в руках новые ключи, открыл дверь – и увидел ее, сидящую у стены и окруженную изысканно оформленной пустотой. В этом лишенном каких‑либо предметов быта месте меланхоличная странная красота Юкико представлялась еще более пронзительной.
Юкио быстро разделся, лег рядом с куклой и начал снимать с неё одежду, бормоча при этом заверения в любви. Квартира все еще хранила запах штукатурки и краски, однако он перебивался нежным ароматом совершенной юности, исходящим от Юкико. Любовник нежно овладел ею, и ему показалось, что её конечности, те самые шелковистые искусственные руки и ноги, которые он впервые увидел в гараже, напрягаются и тянут его к себе.
Какое‑то время они лежали голые. Юкио рассказывал Юкико о своих мечтах. О разочаровании и о том, что еще светит ему впереди.
– Сегодня я принес тебе особенные подарки. Наберись мужества. Зато потом… Вот сама увидишь!

7.3. Юкио принес с собой компьютер с микрофонами и наушниками. Он был крошечный и работал на батарейках, однако имел беспроводное подключение к Интернету и встроенное устройство распознавания голоса. Он хотел, чтобы у Юкико появился слух и голос.
Юкио включил компьютер и проверил все установки. Потом снял с куклы голову, поставил внутрь устройство, закрепил его и вернул голову на место.
– Теперь я по‑настоящему смогу разговаривать с тобой, – сказал Юкио, пристально глядя ей в лицо и ища на нем признаки перемен. – Твой компьютер узнает произносимые мной слова и фразы или сообщения, посланные мной по электронной почте. Он в состоянии воспроизводить голос, так что ты сможешь отвечать мне! Я подобрал тебе красивый голос, Юкико, и составил для тебя замечательные фразы. Скажи мне что‑нибудь!
– Юкио, – произнесла Юкико.
Юкио был вне себя от радости. Он схватил её и закружил в своих руках.
– Да! Я – Юкио! Тот, кого ты любишь и кто любит тебя. Скажи это снова!
– Юкио, – проговорила она.
– Юкико! Если бы ты только знала, как восхитительно звучит твой голос! Произнеси что‑нибудь еще!
– Я так волнуюсь, что боюсь описаться.
Юкио смеялся до слез. Юкико оставалась невозмутимой.
– Кто‑нибудь видел мою кошку? – спросила она с тревогой в голосе.
– Тебе не нужна кошка. Теперь я буду играть с тобой.

7.4. В ту ночь Юкио не смог покинуть Юкико. Ведь она заговорила. Он учил её новым фразам вроде: «Почему этот мужчина пялится на меня?» Или: «Ой! Кажется, у меня идет кровь». Он объяснил ей, что нужно говорить во время полового акта. Юкио не спал всю ночь, тратя все силы на Юкико, занимаясь с ней любовью во второй, третий, четвертый пятый и шестой раз.
Он провел с ней весь следующий день и снова остался на ночь, Юкико теперь, к его радости, стала еще и компьютером. Юкио просил её читать сообщения, которые приходили по электронной почте. Он лежал на кровати, обняв Юкико и наслаждаясь её бесподобным голосом, который превращал банальную деловую корреспонденцию в чистую поэзию. Если требовалось послать ответ, Юкио диктовал его прямо в ухо, которое вырезал когда‑то с большой любовью: «Спасибо за почту… я получил ваше предложение и сейчас обдумываю его… позвоню вам через пару дней… искренне ваш…»
Она читала статьи, которые Юкио откладывал на потом, проводила исследования по смесям и лекарствам, которыми он сам не хотел заниматься. Какое блаженство лежать рядом с Юкико, в то время как она путешествует по огромной империи информации и приносит ему в дар новые и экзотические сокровища, подобно мистической рыбе с радужной окраской, которая ежедневно ныряет в пучину океана и возвращается с жемчугом во рту, выплевывая его у ног господина.

7.5. На второе утро Юкио попросил Юкико проверить сообщения, поступившие по электронной почте в течение ночи. Как только она начала читать, он сразу понял, что между его учеными идут ожесточенные споры. Похоже, сделано важное открытие, и необходимо срочно принять какое‑то решение. Почта поступала с подзаголовками «Срочно», «Пожалуйста, ответьте немедленно» и «Просьба позвонить по получении сообщения».
– О, Юкико, кажется, мне придется покинуть тебя. Надо вернуться в офис и заняться срочными делами. Мы провели с тобой два прекрасных дня. Однако нельзя забывать и о работе… Извини. Вернусь, как только появится свободное время.
– Я очень расстроена.
Юкио уставился на нее.
– Как ты узнала такие слова? Я ведь не учил тебя.
Однако Юкико ничего ему не ответила.
Молодой человек оделся, нарядил Юкико, усадил её как можно удобней, потом закрыл окно и поцеловал любимую на прощание.
– Пока, Юкио.
– А что еще ты должна сказать на прощание?
– Я уже скучаю по тебе!
– Правильно. Я тоже по тебе скучаю. Обязательно буду писать.

Раздел восьмой

8.1. Ученые в Бразилии обнаружили растение с сильными очищающими свойствами.
«Открытие даст ошеломляющие результаты, – писалось в одном сообщении, – Растение является естественным детергентом. Этот вид пока неизвестен ботаникам. Однако местные жители с давних времен пользуются им для стирки одежды и мытья посуды. С его помощью можно избавиться от ядовитых веществ, которыми насыщено волокно тканей, выпускаемых нашей текстильной промышленностью».
Другие ученые с энтузиазмом поддерживали открытие.
«Если растение так превосходно, как вы его описываете, оно способно произвести переворот в химической индустрии. Используемые в настоящее время моющие средства не совсем подходят для применения в быту или в промышленности. Вот почему химическая индустрия в них не заинтересована. Для нового препарата откроется огромный рынок».
Данные и качество нового открытия также вызывали оптимизм.
«Растение весьма действенно. Оно растет чрезвычайно быстро, и каждый его кусочек можно использовать с большой пользой. Даже корни. Из него не нужно ничего выжимать».
Всего насчитывалось около двадцати посланий от ученого, который специализировался на промышленных моющих средствах, изучал рынок существующей продукции подобного рода, выпускаемой такими компаниями, как «ЗМ» и «Доу», и анализировал параметры эффективности произведенной очистки.
«Полагаю, мы пришли к единому млению в том, что это выдающееся открытие, имеющее хороший рыночный потенциал. Пожалуйста, скажите, что делать дальше».
Юкио писал им:
«Ученым, совершившим важное открытие, немедленно прибыть в Токио, имея при себе все необходимые образцы. Остальным прислать научные доклады или рыночные сведения, которые помогут нам определить потенциал продукта».
Ответы по электронной почте поступали почти мгновенно. Ученые обещали прибыть через неделю.

8.2. Пару дней Юкио думал только о своем бизнесе. Наступил долгожданный момент! Тяжелый труд должен окупиться, когда в его распоряжении появится продукт более значимый, чем что‑либо, о чем он мог мечтать.
Молодой человек проинструктировал сотрудников лаборатории, чтобы они готовились к проведению тестов над образцами. Прочитал все присланные исследовательские работы и позвонил своим друзьям из химических компаний, чтобы узнать их мнение, не сообщая, понятное дело, конкретных причин. У него совсем не оставалось времени думать об Юкико.
Однако Юкио испытывал чувство вины и наконец послал ей сообщение. В момент написания он разговаривал с администрацией отеля «Хилтон», заказывая номера для прибывающих ученых, слушал бесконечный концерт Моцарта для фортепьяно с оркестром и общался с клиентами. Прижимая телефон плечом к щеке, он быстро напечатал:

Извини за столь долгое отсутствие. Скоро приеду. Обещаю! Люблю тебя. Твой Ю.

Буквально через десять минут на экране монитора появился ответ:

Только не говори мне, что любишь меня. Я сижу совершенно одна в этой ужасной пустой комнате, куда ты заточил меня. Мне даже нельзя посмотреть по сторонам, так как ты сделал мне стеклянные глаза. А тебе наплевать. За два дня ты не сказал мне ни слова. Так что твои уверения в любви ко мне звучат довольно фальшиво.

Юкио был заинтригован. Как могла кукла написать такой сложный текст? Он послал новое сообщение:

Это ты пишешь, Юкико?

Конечно, Юкио. А ты думал, я буду сидеть в полном одиночестве и повторять старую чепуху снова и снова? Я научилась говорить. В Интернете есть все, надо только знать, где искать.

Как только Юкио прочитал эти строки, его душа тотчас помчалась ввысь в стеклянном лифте и, минуя бесчисленные этажи, воспарила в голубом небе.

Моя крошка, ты не представляешь, как я горжусь тобой! Я сделал тебя грубой и примитивной, а ты сама превратилась в чудо. Никогда не слышал ни о чем подобном. Просто хочется плакать от радости.

Она довольно долго переваривала это послание. Наконец:

Когда ты придешь?

Как только смогу, любовь моя. Завтра утром. Обещаю. Завтра.

Приходи сейчас.

Оркестр, игравший Моцарта, внезапно умолк, как будто его прихлопнули мухобойкой, и чей‑то голос раздался по телефону.

– Отель «Хилтон». Чем могу вам помочь?

СЕЙЧАС ЖЕ.

Юкио колебался.
– Извините, я перезвоню вам, – сказал он, – у меня дела.
– Спасибо за звонок в отель «Хилтон».

8.3. Юкио вел машину на предельной скорости, направляясь в округ Чиба. Открыв дверь квартиры, он услышал звуки музыки. Юкико сидела на том же месте, где он оставил се. В наушниках звучала японская версия старой американской песни.
– Поет Пегги Хаяма, – проговорила Юкико, заглушая музыку. – Я нашла в Интернете все её песни. Только подумай: она записала эту вещь сразу же после американской бомбардировки. Токио разрушен до основания, а Пегги Хаяма поет веселые американские песни. Только мне все равно нравятся старые певцы. Они такие обаятельные. Современную попсу я не слушаю.
И она запела:

Мужчины не любят стареющих женщин. 
Все мы в итоге теряем обаяние. 
Только квадратные или кругленькие. 
Эти камешки всегда неизменны. 
Бриллианты – лучшие друзья женщины! 

Юкио надолго потерял дар речи, так изумили его слова Юкико.
– За два дня ты многому научилась, – проговорил он наконец. – Просто удивительно.
– Минуло два долгих дня, Юкио. Ты находился вдали от меня. Ну да ничего. Девушка знает, как утешиться, когда мужчина перестает любить ее. Возможно, вскоре я найду себе кого‑нибудь еще, кто будет навешать меня почаще, чем ты…
– Нет, Юкико! – Юкио рассмеялся и взял её на руки. – Ты же знаешь, что я обожаю тебя. Никто не будет любить сильнее. Особенно теперь. Простоя был очень занят. Извини.
– Откуда мне знать, что ты не обманываешь меня?
Юкио начал раздеваться.
– Почувствуй, как я люблю тебя. Разве такая нежность может быть поддельной?
– Нет! Никогда больше не трогай меня. Мне ненавистен звук твоего голоса, когда ты занимаешься этим. Он звучит как‑то странно.
Юкио замер.
– Тебе не нравится заниматься со мной любовью? Но ведь я так нежен с тобой.
– Я ничего не чувствую, Юкио. Какая мне разница, нежный ты или грубый? Просто мне неприятен твой голос.
– Обещаю, что рта не открою.
– Ты не тронешь меня. Только попробуй начать, и я закричу во весь голос. Я пошлю сообщения по электронной почте влиятельным людям и скажу, что ты изнасиловал меня. Это называется развращение малолетних.
Юкио упал духом. А Юкико поменяла тему разговора.
– Ты принес мне подарок?
– Что? Ну… нет. То есть… мне пришлось спешно покинуть дом, когда ты позвала меня. Я не успел подумать о подарке.
– Что ты за человек? Ты бросаешь меня на два дня, оставляешь совсем одну умирать от скуки, а когда возвращаешься, бормочешь жалкие оправдания. Вот так, значит. Ужас. Не таким я представляла себе своего любимого.
– Но что ты хочешь от меня, Юкико?
Она застонала в негодовании.
– Мне ли говорить тебе об этом? В таком случае мне вообще не нужен любовник. Как насчет красивого платья? Или новой губной помады «Сисайдо»? Разве у тебя нет воображения?
– Но для чего тебе такие вещи, Юкико? Ты ведь всего лишь кукла.
Она закричала на него.
– Убирайся отсюда! Убирайся немедленно! И никогда не возвращайся! Ты считаешь, что если какой‑то идиот собрал меня, то я не могу желать тех вещей, что любят женщины? Просто кукла, да? А кто меня такой сделал? Кто трахал меня ночами, в о время как его жена ломала голову над тем, куда он пропал? Всего лишь кукла! Оставь меня! Уходи сейчас же!
Юкио пытался успокоить ее, однако не находил нужных слов. Она кричала и кричала, и он начал беспокоиться о том, что подумают соседи. В конце концов молодой человек ушел, заперев дверь на замок.

8.4. Юкио плохо знал район и долго ездил в поисках подарков для Юкико. С трудом нашел то, что искал, и вернулся на квартиру. Осторожно открыл дверь. Юкико была совершенно спокойна.
– Прости меня, – начал он. – Я обошелся с тобой жестоко. Я ничего не понимал… я вел себя глупо. Вот принес тебе цветы. Прямо в вазе, у тебя её нет. Я припас для тебя кое‑что еще.
– Что такое? – спросила Юкико без особого интереса.
– Купил косметику фирмы «Сисайдо». Полный набор. Продавщица помогла мне с выбором. Она сказала, что, пользуясь такой косметикой, моя девушка будет вечно красивой.
Он перечислил все, что купил: моющие средства, крем для кожи, губная помада, лосьон, тушь дли ресниц, духи…
– Ух ты! – воскликнула Юкико, словно светлея лицом. – Сколько ты потратил на покупки? Пятьдесят тысяч? Семьдесят? Тут так много всего!
– Тебе нравится? – спросил Юкио.
– Конечно! Помажь мне губы помадой прямо сейчас! Какая из них мне лучше подходит «Коралловый мох» или «Медовый чай»?
– Моя красавица, тебе все клицу, Юкико. Я предпочел бы «Медовый чай».
Он крепко держал её голову одной рукой, а другой осторожно накладывал губную помаду.
– Как я выгляжу?
– Великолепно.
– Я ведь красивая, не так ли? Скажи мне, что я красивая. Я совсем не похожа на твою усталую и старую жену. И я вечно буду красивой!
Она разразилась смехом, и Юкио присоединился к ней. Некоторое время они смеялись вместе.
– Прости меня, Юкио, я была не права.
– Ты меня прости. Я с тобой плохо обращался.
Он взял её за руку, и она тяжело вздохнула.
– Почему ты не хочешь заняться любовью со мной? – спросила она.
– Стоит ли? – Он поцеловал ее. – Я думал, тебе это не нравится.
– Когда ты счастлив, я тоже счастлива.

8.5. Рано утром Юкио уехал домой. Он нервничал.
«Я потерял почти полный рабочий день. Потратил сто тысяч иен на косметику. И все ради какой‑то куклы. Ведь она всего лишь кукла. Неужели я схожу с ума? С этого момента, Юкио, возьми себя в руки. У тебя много работы».
Подъехав к дому, он увидел перед входом черную «тойоту» господина Йонекавы. С опаской вошел Юкио в дом.
Господин и госпожа Йонекава сидели вместе с Минако в гостиной.
– Доброе утро, Юкио, – холодно поздоровалась с ним Минако.
– А, явился наш блудный предприниматель! – воскликнул господин Йонекава. – Где же ты пропадал? Надеюсь, присматривал за моим вкладом!
– Да, в самом деле, господин Йонекава. Мне пришлось провести ночь в лаборатории. В округе Чиба. Кажется, мы на пороге новой захватывающей эры.
Молодой человек пытался взять, себя в руки и рассказать об открытии его ученых. Даже Минако еще не слышала об этом и теперь пристально смотрела на него. В её взгляде странным образом сочетались любопытство и безразличие.
– Что ж, это вселяет надежду. Хотя непременно найдутся и другие компании, которые будут производить нечто подобное. Почему растение считают таким революционным?
– Мы только приступили к работе над ним, господин Йонекава. Надо провести еще много опытов. Одно, другое… Необходимо исследовать рынок.
– Тебе придется поспешить! Движение – это все, молодой человек. Ты рассказываешь людям о новом открытии, а сам толком не знаешь, в чем заключается его суть. Любой конкурент может завтра же опередить вас, и тогда тебе конец. Надо знать ответы на все вопросы, прежде чем делать какие‑то заявления. Минако говорит, что ты трудишься, не жалея сил, а оказывается, у тебя нет даже основных представлений о том, чем ты занимаешься. Больше не теряй времени даром, Юкио!
– Хорошо. Простите… мне уже пора работать.
Он направился в сторону своего кабинета.
– О, Юкио, хочу сказать тебе еще кое‑что, – окликнул его тесть.
– Слушаю?
– На следующей неделе сдается в эксплуатацию мое новое здание в районе Роппонджи. Я хотел бы видеть вас с Микако на церемонии открытия. Будут все важные персоны. Не забудь, пожалуйста.
Юкио взглянул на Минако. Она ответила за двоих.
– Разумеется, мы придем, отец. Не правда ли, Юкио?
– Непременно.
– Хорошо. И разберись заранее со своим чертовым бизнесом. Мне не нравится растерянность, которую ты сейчас демонстрируешь. Успокойся, сосредоточься на делах и будь методичен.
– Я все сделаю, как вы говорите, господин Йонекава.

Раздел девятый

9.1. Ученые приезжали вечером. Теперь Юкио не сможет несколько дней видеться с Юкико. Утром он помчался в Чиба.
«Нужно быть твердым в разговоре с ней. Пройдет, возможно, дней пять, прежде чем мы сможем увидеться вновь. Она должна понять, что, кроме нее, у меня есть другие интересы. Однако это не значит, что я не люблю ее».
Он купил ей платье, которое увидел в одном дорогом магазине. Красивое хлопковое летнее платье. Она должна обрадоваться такому подарку.
– Привет, Юкио, – сказала она рассеянно, когда он вошел в комнату. – Я сижу в чате. Какие же отвратительные люди эти мужчины. Они хотят одного – секса, секса и еще раз секса. Этот парень сейчас хочет знать, какого размера у меня грудь, и интересуется, когда ему можно посмотреть ее. Я ему ответила: «Что ты можешь сделать для меня, шалунишка?»
Юкио расстроился.
– Мне кажется, ты не должна разговаривать с такими людьми. Они не станут любить тебя так, как я. У них злые умы и извращенные мысли.
Она засмеялась.
– Ты ревнуешь? Мне нравится, что мой мужчина ревнует меня. Ты бы видел этого мужика, который влюбился в меня. Он очень богатый. Говорит такие красивые нежные слова. Некоторые из них мне приходится искать в словаре. Предлагает мне все, что я захочу. Обещает взять с собой в Рим. Даже прислал свою фотографию. Он готов примчаться сюда в любую минуту, однако я сказала ему: «Нет. Мой мужчина приходит ко мне и хорошо обращается со мной, так что тебе не повезло!»
– Молодец, Правильно сделала.
Помада «Медовый чай» безукоризненно смотрелась на её губах.
– Я кое‑что купил тебе. Платье.
– В самом деле? Юкио… ты исправляешься! Откуда оно? Опиши его мне.
– Оно зеленое с белыми цветами. Хлопковое. Чудесный легкий летний наряд. Тебе оно будет очень к лицу.
– Где ты купил его?
– В одном магазине в Дзийюгаока. Платье висело на вешалке возле магазина, и я подумал, что оно сшито исключительно для моей Юкико. Сразу же купил его.
Юкико разочарованно вскрикнула.
– Ты меня ни капли не уважаешь. Такой подарок меня оскорбляет. Какая‑то тряпка, купленная возле твоего дома. Ты просто проезжал мимо и вдруг решил купить ее, лишь бы я не сердилась на тебя! Даже не поискал что‑нибудь получше. Думаешь, у меня совсем нет вкуса? Считаешь меня деревенской девчонкой, которая может разгуливать в хлопчатобумажном платье? Мне все это надоело. Уходи и возвращайся, когда поймешь, что я представляю для тебя какую‑то ценность. Если только поймешь. Тем временем я найду себе кого‑нибудь другого. Пока ты ничего не понимаешь.
Юкио изо всех сил пытался держать себя в руках.
– Что может сделать тебя счастливой, Юкико? Ты еще многого не знаешь. Поверь, мне не легко…
– Дело в Минако? Ты боишься причинить ей боль? Беспокоишься о том, что тратишь больше денег на меня, чем на нее? Ну и беги к жене. Мне наплевать. Судя по всему, ты вполне заслуживаешь своей судьбы. Посмотри на меня и на нее. Найдутся другие мужчины с более хорошим вкусом, чем у тебя.
– Дело совсем не в Минако. Она мне безразлична. Я уже много раз говорил, что люблю одну лишь тебя. Но в моей жизни есть… другие обстоятельства. Скажи, как я могу осчастливить тебя?
– Есть одно платье, которое я очень хотела бы иметь. Но не знаю, насколько сильно ты меня любишь.
– Я очень люблю тебя.
– Оно от «Прада». С красивым белым кружевным шелковым лифом и глубоким разрезом, длинными прозрачными рукавами и юбкой, доходящей до колен. Платье входит в комплект, и его можно носить с длинными хлопковыми штанами, расшитыми внизу. Оно мне так нравится! Если бы ты подарил мне его…
Юкио молчал.
– Такое платье от «Прада» будет стоить очень дорого. Ты должна понять, что мои финансовые возможности ограничены. Я уже потратил на тебя большую сумму. Квартира. Компьютер, Косметика. Я же не в состоянии постоянно сорить деньгами. Порой мне кажется, что ты любишь не меня, а мои подарки.
– Твои стоны угнетают меня, Юкио. Не хочу больше слушать ничего подобного. Я знаю, кто твой тесть. Он один из богатейших людей в стране. Так что твои причитания относительно нехватки денег слышать просто отвратительно. Я могла бы напрямую закрутить роман с самим господином Йонекавой, а не пользоваться тобой в качестве посредника.
– Не думаю, что ты его заинтересуешь.
– Не будь таким самоуверенным! – закричала Юкико. – Я могу соблазнить любого мужчину в Токио. А многие из них не такие неудачники, как ты.
Юкио заговорил тихим, спокойным голосом:
– Я куплю тебе платье, Юкико, только при условии, что ты больше не будешь просить у меня подарков. Ты должна поверить, что я люблю тебя. Мы можем быть счастливы, довольствуясь малым. Нужно уметь ограничивать себя в жизни.
– Обещаю! Обещаю. Если ты купишь мне красивое платье, я больше не стану спорить с тобой! Буду соглашаться с каждым твоим словом. Только иди и купи его!
– И тогда ты станешь счастлива?
– Тогда я воспарю в небеса от счастья!
Юкио поцеловал её в намазанные губной помадой «Медовый чай» губы.
– Я так люблю тебя. Ты принадлежишь только мне. Помни об этом.
Он встал. Юкико размышляла о чем‑то.
– Каждый раз, уходя от меня, ты запираешь дверь на ключ. Для того, чтобы никто нe смог прийти ко мне?
– Именно. В этом весь смысл.
На всякий случай он несколько раз повернул ключ в замке.

9.2. Юкио вернулся в город и доехал на метро до Омотосандо. Прошелся по нескольким бутикам. Сколько стоит такое платье от «Прада»? С деньгами у него дела обстояли очень плохо. Он начислял себе весьма скромное жалованье из бюджета фирмы. Кредитные карточки кончались. Невозможно оплатить покупку дорогого платья за счет компании – как он потом объяснит свой поступок? Вряд ли он сможет воспользоваться и деньгами Минако. Однако другого выхода просто нет.
Новый бутик «Прада» походил на тюрьму, сделанную из стекла. Похожие на луковицы окна увеличивали все, происходящее внутри, словно огромные глаза внимательных охранников. Молодой человек вошел внутрь.
– Юкио, – раздался голос подруги Минако. – Покупаешь что‑то для жены? Правильно сделал, что пришел сюда. Я сама покупаю исключительно в магазинах «Прада». Модели летней одежды просто божественны. Как поживает Минако?
– У нее все хорошо. – Юкио в душе проклинал эту знакомую.
– Ну, чудесно. Не буду тебе мешать. Приходите к нам как‑нибудь поужинать. Передай жене мой сердечный привет.
Юкио нехотя поклонился ей.
В конце концов он нашел платье, о котором говорила Юкико. Цена на нем не стояла. Продавщица приблизилась к нему скользящей походкой.
– Очень красивое платье. Просто шикарное. И к тому же практичное, хорошо носится. Строгий покрой. Удобное. Очень легкое. В нем можно пойти на вечеринку и на прием. Вы покупаете его по какому‑то случаю?
– Сколько стоит платье?
– Четыреста пятьдесят тысяч иен. Включая брюки. Какой размер вам нужен?
– Да я еще толком не решил, что мне нужно. Просто присматриваю что‑нибудь подходящее.
– Понимаю. Вы наш гость.
Она сделал широкий жест в сторону остальных нарядов и уплыла прочь.
Четыреста пятьдесят тысяч иен. Где взять такие деньги?
Даже не подумав о возможных вариантах, Юкио твердо решил про себя, что должен украсть платье.
Посмотрел в сторону выхода. Охранник казался довольно сонным. Платье в свернутом виде не займет много места. Он снял его вместе с вешалкой и пошел вниз в обувной отдел.
– Вы ищете туфли, которые подошли бы к платью?
– Нет, спасибо.
Молодой человек нашел укромное место, где никто его не видел. Ни один человек не смотрел в тот миг сквозь прозрачное стекло. Он снял платье с вешалки, свернул его и сунул под куртку. Потом вернулся к лестнице, небрежно потрогал еще несколько платьев, как бы все еще раздумывая, какое бы из них купить, а потом, весь в поту…

9.3… направился к выходу. (Летняя жара окончательно доконала его.) Огляделся по сторонам и ускорил шаг. Быстро шел по улице. Куда же? Сюда, что ли? Да все равно.
– Извините. – Низкий голос за его спиной. Он обернулся. Высокий человек с короткой армейской стрижкой. Профессиональная улыбка на губах. Юкио безмолвно смотрел на него.
– Простите, что беспокою вас. Не могли бы вы показать мне, что у вас в руках? Приношу извинения, но мы должны проявлять бдительность.
– В моих руках? Да в них ничего нет.
– И все же, если не возражаете, я хотел бы взглянуть. Потом мы можем просто…
Юкио не мог сосредоточиться.
– Я…
Человек взял его руку и вытащил её из‑под куртки.
– Мне кажется, это наша собственность. Пойдемте за мной, пожалуйста.
– Я не хотел… Я не… Что? Какая‑то ошибка, понимаете?
– Тем не менее вам придется пройти со мной.
Охранник мягко подтолкнул его внутрь магазина и провел в офис, где стильно одетая женщина средних лет шепотом говорила что‑то по телефону, одновременно внимательно разглядывая Юкио. Закончив разговаривать, она не предложила ему присесть.
– В чем дело?
– Этот человек пойман на выходе из магазина с украденным платьем. Он прятал его под курткой.
Охранник положил мятое платье на стол. Женщина посмотрела на него.
– Хотите что‑то сказать?
– Это ошибка. Вы не понимаете. Сам не знаю, почему я вынес его.
– Не может быть, – опроверг Юкио охранник. – Он свернул платье и засунул его под одежду. Когда я остановил его, он весь затрясся от страха.
– Эпизод смят камерой наблюдения?
– Надо проверить.
– Хорошо. Я вызову полицию. Пожалуйста, уведите этого человека отсюда. И пусть кто‑нибудь проверит видеозапись.
– Прошу вас, выслушайте меня, – воскликнул Юкио. – Я сам не кто‑нибудь. Мой тесть – Йосихару Йонекава. Один из самых богатых людей страны. Зачем мне воровать одежду в магазинах?
Женщина и охранник переглянулись.
– Вы можете чем‑то доказать истинность ваших слов?
– Ну конечно же, нет. Вы полагаете, что я ношу с собой свидетельство о браке? – Он натужно рассмеялся. – Однако моя жена действительно Минако Йонекава. Его дочь.
– Какой у господина Йонекавы номер телефона?
– Почему вы не хотите поверить мне на слово? Он очень занятой человек. Не думаю, что его следует беспокоить по таким пустякам.
– Я не нуждаюсь в ваших советах. Или вы сообщаете мне номер, или я звоню в полицию.
Юкио назвал номер мобильного телефона тестя. Женщина набрала его.
– Я говорю с господином Йосихарой Йонекавой… возглавляющим строительную компанию? Добрый день. Я звоню из бутика «Прада» в районе Аойама. Мы только что задержали человека за кражу в магазине. Он утверждает, что является вашим зятем. Его зовут…
– Юкио Токизава.
– Юкио Токизава… Да… Да… Женское платье… Мы обнаружили его под курткой этого человека, когда он выходил из магазина… Полагаю, четыреста пятьдесят тысяч йен… Понимаю… Ну разумеется. Я вас вполне понимаю. Счастливого вам дня. Да. И спасибо за помощь.
Она положила телефон.
– Кажется, вы сказали правду. Он готов поручиться за вас. Пожалуй, я не стану выдвигать против вас обвинения. Пожалуйста, немедленно покиньте наш магазин и больше никогда не приходите сюда.
– Можно мне взять платье? Видите ли, я хотел заплатить, но что‑то нашло на меня. Я был как в тумане и…
– У вас есть деньги?
– Само собой. Вот моя кредитная карточка.
Женщина схватила её и внимательно изучила. Потом небрежно взяла платье и передала его вместе с карточкой охраннику.
– Пусть господин Токизава заплатит за покупку, а потом проводите его до выхода.
– Слушаюсь.

9.4. Зазвонил мобильник Юкио.

9.5. «Немедленно приходи в мой офис».

9.6. «Спасибо. Вот ваш чек».

9.7. Что я делаю, черт возьми?

9.8. – Чем ты занимаешься, черт тебя побери?! – гневно кричал господин Йонекава. Юкио еще никогда не видел его в такой ярости. Он мерил комнату тяжелыми шагами, пытаясь сдерживать бурю, ревевшую в его душе. Подошел вплотную к Юкио, и тот увидел, как покраснели и расширились глаза тестя. Юкио уже приготовился к удару, но его не последовало. – Разве может быть какое‑то объяснение твоему поведению? Воровать одежду в магазине? Среди бела дня? Давать номер моего телефона какому‑то… управляющему, чтобы я поручился за тебя? А я‑то думал, ты весь в работе. Какого черта ты ходишь по бутикам и воруешь там одежду?
Юкио пришел в ужас.
– Я хотел купить что‑нибудь для Минако. Сделать ей сюрприз перед приемом по случаю сдачи в эксплуатацию вашего нового здания.
– У Минако полно всякой одежды. Она может себе позволить покупать все, что хочет. Ей не нужен краденый товар. Ты просто жалкий вор. С самого начала ты мне не понравился. В сумке то самое платье?
– Да.
– Значит, после того как кража не удалась, ты решил купить его? Надеюсь, на свои деньги.
– Конечно.
Господин Йонекава пристально посмотрел на него.
– Слушай… убирайся отсюда. Видеть тебя больше не могу. Не понимаю, что такого особенного нашла в тебе Минако. Надеюсь, после этого случая она изменит отношение к тебе. Для нее еще не все потеряно. А что до денег, которые я дал тебе, то пора подумать о том, чтобы вернуть их. Я больше не верю тебе. Вскоре пришлю официальное письмо.
– О, прошу вас. Вы принимаете меня не за того человека. Я и не пытался украсть это платье. Просто я погрузился в мысли о своем бизнесе и не понимал, что делаю. Через несколько часов прибывают ученые из Латинской Америки. Они привезут образцы растения. Все идет очень хорошо. Просто я хотел, чтобы Минако выглядела шикарно на вашем приеме.
Господин Йонекава окинул его внимательным взглядом.
– Даже не знаю, что и думать. В любом случае мне надоел этот разговор. Иди занимайся своим делом, а я займусь моим. Поразмыслю на досуге. Надо еще узнать, что думает Минако по этому поводу.
– Минако ничего не знает о платье, господин Йонекава.
Господин Йонекава вновь взорвался.
– Да не о дурацком платье идет речь, идиот! Я говорю о тебе! Убирайся отсюда!

Раздел десятый

10.1. Юкио поехал в Чиба. День выдался жаркий, и его костюм весь промок. Ну и намучился же Юкио. С него семь потов сошло, а тут еще этот зной. Мозг бурлил, как фондовая биржа. Он не понимал, что делает и почему так поступает. Прибыв на квартиру Юкико, он подумал о том, что спустил все свои деньги в сточную канаву.
Юкико казалась красивой, как никогда. Да, иногда она слишком требовательна, однако это происходит от её наивности и абсолютного непонимания правил поведения в обществе, которое давит на человека и порой доводит его до отчаяния. Она же скрыта от тревог мира в своем надежном убежище.
– Ты нашел платье, Юкио? Купил, да? Я с таким нетерпением ждала твоего возвращения. Помнишь мои слова: «Я так волновалась, что чуть не обмочилась». Ты не забыл их, Юкио?
И она залилась переливчатым смехом, а душа Юкио, которая затвердела от жары и всех происшествий, случившихся с ним в течение дня, в миг размякла и открылась навстречу любимой.
– Да, я достал тебе платье, любовь моя, – промолвил он.
– Сними с меня все и надень платье!
Он сделал, как она велела. Платье хоть и помялось, однако выглядело роскошно. В нем Юкико походила на ангела. Юкио заплакал.
– В чем дело?
– Не знаю, – промямлил он. – Ты такая красивая. А у меня был ужасный день.
– О, Юкио, я люблю тебя. Ни о чем не волнуйся. Все это пустяки. В мире есть только ты и я. Нам никто не нужен. Другие люди могут принести нам только несчастье.
Он склонил голову ей на грудь.
– Почему ты живешь с Минако, а не со мной? Жена не понимает тебя. Я вижу. Ты усердно трудишься, ты такой страстный. А она этого не ценит.
– Ты права. Абсолютно. Но дело сложнее, чем тебе кажется. Люди не так свободны, как ты думаешь.
– Неправда, ты совершенно свободен. Со временем все поймешь.
И она стала напевать старинную песенку.

Люблю я Париж весной,
Осенний Париж я люблю…

Голос Юкико походил на дуновение свежего легкого ветерка. Она сказала:
– Хочешь заняться со мной любовью?
Юкио улыбнулся и поцеловал ее. Они предались любви. Ароматное тело Юкико стало подобно волшебному алхимическому сосуду, в котором расплавились его темные страхи и страдания, превратившись в чистую радость цвета меда. Юкико снимала все его напряжение и давала неземное блаженство. Наступило умиротворение.

Люблю Париж в любое время года.
Но почему я так люблю Париж?
Да потому что здесь живет любимый.

10.2. Юкио открыл глаза и посмотрел на часы. Было уже поздно. Через пятнадцать минут в аэропорт прибывают ученые!
– Юкико! Я потерял счет времени. Мне нужно встречать ученых в аэропорту «Нарита». Что же я наделал!
Он вновь нарядил Юкико в платье от «Прада», натянул на себя изрядно помятую одежду, быстро поцеловал любимую (подумал, бросив на нее последний взгляд: «Как только я мог сомневаться, покупать платье или нет!») и стремительно выбежал из квартиры.
Юкио мчался в сторону аэропорта. «Успокойся, успокойся, – говорил он себе. – Ты пережил день ужасных падений и стремительных взлетов. Выглядишь погано. Постарайся, пожалуйста, успокоиться. Подумай о предстоящей работе».
Он прибыл как раз в тот момент, когда ученые покидали аэропорт. Они скорее походили на туристов с рюкзаками за спиной, чем на известных деятелей науки. И тотчас прямо с ходу начали обсуждать преимущества разного рода моющих средств и процессы их производства. Он слушал коллег, не прерывая, в течение всего пути из аэропорта в город.
– Мы так волнуемся. Проект просто потрясающий, Юкио. Он обогатит нас всех!
Они громко смеялись и бесконечно жали друг другу руки. Юкио улыбался.

10.3. Юкио повез гостей в итальянский ресторан. Слишком утомительно было бы для него переводить названия многочисленных японских блюд. Ученые же, покрыв огромное расстояние и проведя в воздухе более двадцати часов, без устали смеялись и весело болтали.
– Вам следует посетить эту местность, – говорил один из них. – Дикий край. Но вы не поверите, какие милые люди живут там. У них ничего нет, кругом дремучий лес. Оказаться там – означает совершить путешествие во времени и увидеть, как все происходило две тысячи лет назад. У них лица… ну, знаете, как у дикарей. И все же они такие славные и гостеприимные. Здорово посидеть там вечером у костра. Готовится какая‑то еда, женщины поют, а в лесу квакают лягушки и жужжат насекомые. В такие минуты забываешь о существовании цивилизованного мира.
Исследователи жадно поедали спагетти‑болоньзе и морепродукты.
– Только все меняется. Ничто не стоит на месте. Они уже носят футболки с надписями «Храбрецы Атланты» и «Университет Висконсина». Я смеялся до слез, когда увидел это. Только подумайте, Висконсин в джунглях Амазонки. У них есть радиоприемники, и все говорят по‑португальски. Только две старухи в деревне еще помнят родной язык. Никто не знает, как обратиться к ним, а они не владеют португальским. Или не хотят учить язык. Ну не дикость ли? Остались два человека, сохранивших язык племени. А всем остальным, кажется, наплевать на то, что их язык умирает. Какой стыд! Они не уважают историю.
Юкио много пил, чтобы взбодриться и переварить такое обилие информации. У него голова шла кругом. Перед глазами мелькали лесные хижины и удивительно яркие птицы, а в ушах навязчиво жужжали насекомые. Он и Юкико остались последними людьми, которые сохранили родной язык. Вокруг них царила полная тишина. Юкико говорила: «Если я пойму, что ты не любишь меня, я перестану разговаривать с тобой и покину тебя». А он в отчаянии умолял ее: «Нет! Не покидай меня. Я всегда буду любить тебя. Если ты уйдешь, мне и поговорить будет не с кем. Никто больше меня не понимает».
Ученые обратили внимание на его странное состояние.
– Вам плохо? – спросил один из них. – Вы неважно выглядите. У вас очень усталый вид. Слишком много работаете! Верно ли то, что японцы не умеют отдыхать?
– Они отличные бизнесмены, – сказал другой исследователь. – Не надо забывать о том, что наше будущее и руках этого человека!
Раздался общий смех.
– Давайте поговорим о делах. Мы считаем наше открытие великим свершением. Уже проведены основные тесты, и здешние лаборатории должны лишь подтвердить известные нам факты. Исследуемое вещество обладает изумительными качествами. Оно не имеет ничего общего с моющими средствами из соевого масла и тому подобной ерунды. Нет, это практически химический реактив. Полагаю, мы сможем производить созданные на растительной основе очищающие вещества, которые вскоре заменят все существующие сейчас домашние моющие средства, а частично и промышленные. Наше растение полностью проходит все стадии биохимического разложения за семь дней. Оно – просто чудеса какие‑то – смягчает жесткую воду. Пока не знаю как, однако факт остается фактом. Нам даже не нужно использовать фосфат. И у растения есть природный запах. Оно пахнет чистотой. 
– Вам следует почитать соответствующую литературу. Число людей, которые ежегодно заболевают от воздействия паров бытовых очистителей, очень велико. Новое средство совершенно не токсично, а последствия загрязнения окружающей среды химическими препаратами просто ужасают.
– К тому же эти растения представляют собой простую траву. В том месте, где мы проводили исследования, она растет повсюду. Благодатные почва и климат. Можно расчистить несколько сотен гектаров земли и создать несколько опытных ферм по обработке растений. Местные жители готовы работать буквально за гроши. Если приложить усилия, я гарантирую, что через полгода мы начнем производить отличную продукцию, пользующуюся повышенным спросом. Крупные химические компании станут за ней в очередь. Существующие ныне чистящие вещества просто не в состоянии конкурировать с нашей новинкой. Слишком убедительными окажутся доводы общественности в пользу защиты окружающей среды.
– На этой неделе нам предстоят великие дела. С нетерпением ждем завтрашнего дня, когда мы окажемся в лаборатории. Ваше здоровье, Юкио. Слава победителю!

10.4. Юкио прибыл домой поздно, совершенно обессилевший. Минако ждала его и сразу же спросила:
– Ну и где же мое платье?
– Платье?
– То платье, за которое тебя чуть не арестовали. Оно, должно быть, весьма эффектно. Отец просто вне себя от ярости.
– Знаешь, я… вернул его в магазин. Оно вряд ли подошло бы тебе.
Минако вздохнула.
– Не знаю, что творится в твоей голове, Юкио. Надеюсь, что дело просто в женщине и нет серьезных причин для опасений. Меня сразу насторожило то обстоятельство, что ты взялся покупать женскую одежду. Однако по твоему лицу не скажешь, что подружка слишком благоволит к тебе. Я заметила, что ты заплатил за покупку из нашего общего бюджетного фонда.
– Я внесу потраченную сумму.
– Хорошо. И чем скорее, тем лучше.
И она отправилась спать.
Юкио смотрел, как Минако поднимается вверх по лестнице. Его сознание все еще было затуманено, но внутри зрело и кипело, словно готовая вот‑вот излиться лава, новое, кристально чистое чувство. Ненависть.

Раздел одиннадцатый

11.1. Юкио провел с учеными бесконечно долгий день. Работа носила очень важный характер – наступал решающий момент; однако он не мот сосредоточиться на проводимых исследованиях. Его мысли устремлялись к любимой.

11.2. Лаборатория находилась на расстоянии всего нескольких миль от квартиры Юкико. На четвертый день он уже не мог сдерживать себя и, извинившись перед учеными, помчался к любимой.
Он слишком устал и не мог заниматься любовью. Разделся и уткнулся лицом в её колени. В белом платье от «Прада» Юкико выглядела как ангел.
– Ты все для меня, Юкико, – бормотал он. – Не знаю, что со мной будет, если я потеряю тебя.
Она тихо напевала какую‑то песню. Потом сказала:
– Мне в голову пришла странная мысль.
– Что такое?
– Ты так счастлив со мной. Ты любишь меня больше всех на свете. И я люблю тебя. Верно?
– Да, конечно.
– Но мы не живем вместе. Такие любовники, как мы, должны быть неразлучны. Никто не должен стоять у нас на пути. Почему ты не бросаешь свою жену, Юкио? Ты мог бы жить здесь со мной, и тогда ничто не омрачало бы наше счастье.
– Это невозможно, Юкико. Я связан с Минако обязательствами, суть которых ты не поймешь. Речь идет не о чувствах, а о финансовой стороне жизни.
– Что, если…
– Что?
– А если бы Минако умерла? Ты получил бы её деньга. Все тогда жалели бы тебя. Господин Йонекава стал бы близок к тебе, как никогда ранее. А мы бы уже никогда не расставались. Зажили бы богато и счастливо.
Молодой человек улыбнулся.
– У тебя богатое воображение. Ты живешь в выдуманном мире.
– Ты мог бы помочь ей умереть. В наши дни многие так поступают. Я читала о сотнях подобных случаев. Провела целое исследование на эту тему. Знаю даже, как все сделать, и готова содействовать. Никто никогда не догадается.
Юкио представил, как Минако погибает в автомобильной катастрофе. Как упростилась бы его жизнь, случись с женой такое. Она обладает огромным богатством. Он решит все свои проблемы. Никто уже не будет стоять между ним и Юкико. Ведь Минако все равно никогда не поймет его. Она и не пытается. Эта женщина недостойна жалости.
– Неплохая мысль, Юкико. Дай мне время хорошенько её обдумать. Это нелегкое и очень рискованное дело. Нужен железный план, иначе мы погубим себя. Поговорим позже. Сейчас я слишком устал.
– Ладно. Только не забудь, пожалуйста. А я‑то уж не забуду точно. Вместе нам любое дело по плечу.
Юкио слабо улыбнулся. И уснул у нее на коленях.

11.3. О чем я думаю?

11.4. Юкио посмотрел на себя в зеркало в ванной комнате. Да. Выглядит он паршиво. Его знобит. Он плохо спал в последнее время. Что с ним происходит? Все распадается на части. Неужели он всерьез замышляет убийство жены, а идею подала ему Юкико?
Но она ведь всего лишь кукла, Юкио. О чем ты только думаешь?

Раздел двенадцатый

12.1. Ученые разъехались. Тесты прошли успешно. Несмотря на плохое самочувствие и частичное умственное расстройство Юкио, они выработали четкий курс последующих действий на всех участках. Каждый исследователь был обеспечен работой.
Как только они уехали, Юкио отправился к психотерапевту, так как не знал, к кому еще можно обратиться. Он рассказал врачу все без утайки. Тот внимательно слушал его, что‑то записывал и задавал соответствующие вопросы.
– Очень интересный рассказ, господин Токизава. Вы определенно обзавелись фетишем, что не так уж редко случается с людьми, хотя ваш случай весьма необычен по уровню эмоционального напряжения. Многим не удается испытывать к любимым людям столь сильные чувства, какие вы питаете к кукле. Разумеется, ваш объект поклонения удивительно приближен к живым существам. Кукла одновременно и похожа на женщину, и не является ею. Интересно. Весьма необычный и загадочный случай.
Доктор время от времени щипал себя за маленькую бородку и с академическим вниманием изучал свои записи.
– Тем не менее я не вижу никаких препятствий для быстрого и эффективного разрешения вашей проблемы. Вам не стоит слишком беспокоиться. Однако, принимая во внимание глубину ваших чувств к неодушевленному объекту, я бы рекомендовал безотлагательно приступить к лечению. Предлагаю ежедневные сеансы, соединяющие в себе исследование вашего сознания на предмет поисков причины привязанности и курс гипноза. Мы сможем все выяснить через пару месяцев. А пока я могу дать вам таблетки, снимающие тревожное состояние. Они не обладают сильным действием и совершенно безопасны, однако помогут нам в лечении. Я также настаиваю, чтобы вы не встречались с куклой, пока мы не закончим терапию. Отдайте мне ключ от квартиры.
Юкио колебался.
– Вы хотите взять ключ?
– Да. На ранней стадии лечения я не могу быть уверенным в том, что вы сможете избегать встреч с ней. Будет лучше, если ключ останется у меня.
Юкио снял ключ с кольца и положил его на стол.
– Он у вас единственный?
– Нет. Дома есть дубликат.
– Пожалуйста, захватите его с собой завтра. Составьте план на весь вечер. Сходите в кино или куда‑нибудь еще. Поужинайте с кем‑то из знакомых. Делайте что хотите, только не навещайте куклу.
Юкио кивнул.
– Я не пойду к ней.
– А теперь снимите туфли и ложитесь на кушетку. Устраивайтесь поудобней.

12.2. Юкио уверял себя, что успокоится после общения с психотерапевтом, однако на самом деле его нервы были по‑прежнему напряжены как струна. «Мы избавим вас от проблем, – вспоминал он слова психиатра, – и вы вновь станете свободным человеком». Однако Юкио знал, что это лишь банальные фразы. Он теряет Юкико: такова суровая правда, и ничто не заменит се. Он сидел в вагоне метро, словно тупое животное, потерявшее своего детеныша и способное выразить горе лишь нечленораздельными звуками. Юкио стонал и бился головой об окно. Пассажиры не садились рядом с ним, образовав некий враждебный круг.

12.3. Он принялся за работу, но не мог ни на чем сосредоточиться, все валилось из рук. Солнце начало садиться, но и густая тьма не сулила покоя. В полумраке экран монитора светился каким‑то ледяным светом. Юкио сидел неподвижно и думал только о тепле тела Юкико. Нет, он не может отказаться от нее, не посетив любимую с последний раз. Молодой человек вынул запасной ключ из ящика письменного стола.
– Теперь уж точно в последний раз, – заверил он себя. – Я знаю, что болен и нуждаюсь влечении. Вся дальнейшая жизнь зависит от того, вылечусь я или нет. Но Юкико моя, и никто не может прекратить наши встречи. С завтрашнего дня я по собственной воле откажусь от нее. А сегодня вечером увижусь с ней. Надо хоть проститься по‑человечески.
Отъезжая от дома, Юкио испытывал одновременно и эмоциональный подъем, и чувство, близкое к отчаянию. «Сумею ли я когда‑нибудь разлюбить ее? Смогу ли отказать себе в удовольствии видеть мою красавицу, ждущую меня в своей квартире? Буду ли я мучиться от тоски по ней всю оставшуюся жизнь?»

12.4. Он полюбил дорожный щит с надписью «Финансовый городок Макухари: стиль жизни двадцать первого века». Сегодня плакат одновременно вселял большие надежды и вызывал беспредельное чувство грусти. Юкио припарковал машину на подземной автостоянке и направился к лифту. Нажал кнопку с цифрой «15» и посмотрел на себя в зеркало. Обыкновенный мужчина. Определенно не урод, но и не красавец. Красиво очерченный рот, безразличное выражение глаз, ямочка на щеке возле носа, которая ему никогда не нравилась. На такого никто не обратит внимания в городской толпе, И все‑таки он – исключение, человек, влюбленный в куклу.
Двери лифта открылись на пятнадцатом этаже, и молодой человек вышел в тихий коридор, где специфический запах дезинфицирующих средств и освежителя воздуха несколько успокоил его. Он вынул ключ из кармана и остановился перед квартирой. Тяжело вздохнул, вставил ключ в замок и тут же услышал какой‑то шум в комнате, что положило конец его размышлениям. Юкио резко распахнул дверь: полуодетый мужчина, бормоча что‑то невнятное, вскочил на ноги, прикрывая свою наготу, а на полу в бесстыдной позе лежала Юкико и смеялась металлическим смехом. Человек пытался собрать одежду, но она была разбросана но всей комнате. Тогда он оставил это занятие и повернулся лицом к Юкио. Перед ним стоял его психотерапевт. Он тотчас принял важный вид.
– Извините меня, господин Токизава. Ваш рассказ…
Юкио не мог смотреть ему в глаза. Психотерапевт продолжал говорить тихим голосом:
– Я не знал, что вы придете.
Юкио видел, как капелька спермы упала с конца пениса врача на грубый ноготь большого пальца его ноги. Он сказал:
– Прошу вас немедленно уйти отсюда.
Молодой человек продолжал смотреть вниз, пока психотерапевт собирал свои веши, а когда тот направился к двери мимо все так же лежавшей на полу Юкико, он окликнул его:
– Дайте мне ключ.
Врач начал рыться по карманам штанов, которые все еще держал в руках. Наконец нашел ключ и опустил его в руку Юкио. Тот вытолкнул психотерапевта из квартиры и закрыл за ним дверь.
Он посмотрел на Юкико. Этот человек осквернил ее, вульгарно сорвав с нее платье от «Пpaдa», будто грязную скатерть со стола.
– Как ты могла пойти на это? – вопрошал он любимую, заливаясь слезами. Теперь молодой человек смотрел на себя со стороны. – Как ты могла?… – повторил Юкио. Ноги куклы под тяжестью овладевшего ею мужчины приобрели неправильную форму. Они были постоянно разведены о сторону. Да все в ней теперь не так.
– Юкио, – произнесла она.
– Замолчи! – Он внезапно набросился на нее и ударил по голове. Потом поднял куклу и швырнул в другой конец комнаты. Конечности во время полета на удивление совершенно не гнулись, а звук, раздавшийся после того, как она ударилась о степу, ничем не напоминал стук живого тела. Она неловко приземлилась на шею, и голова отделилась от туловища.
На мгновение Юкио застыл, пораженный своим поступком. Стоял и тупо слушал, как она говорит приглушенным голосом.
– Я так возбуждена, прямо вот‑вот описаюсь.
Молодой человек подбежал к ней.
– Прости меня, Юкико. Я виноват, извини, пожалуйста.
Дрожащими руками Юкио пытался собрать куклу, однако голова треснула и не хотела становиться на место. Она же ни в чем не виновата. Она – невинная жертва. Юкио потрепал её по щекам и по волосам.
– Я не хотел. Больше никогда тебя не обижу. Пожалуйста, прости меня.
Кажется, кукла не понимала его слов и произносила бессвязные фразы.
– Почему этот мужчина пялится на меня?
И потом:
– Я уже скучаю по тебе.
– Прошу тебя, Юкико, поговори со мной нормально. Как раньше. Докажи, что ты все еще жива.
– Я так возбуждена, что вот‑вот описаюсь.
Юкио поднял с пола платье от «Прада» и осторожно надел его на куклу. Она выглядела как ангел. Он завернул её в одеяло и взял на руки. Юкико почти ничего не весила. Молодой человек осмотрел квартиру. Она была пуста, только на полу валялся носок, оставленный психотерапевтом, когда тот поспешно ретировался. Юкио выключил свет.
В лифте он отбросил одеяло от лица Юкико и посмотрел в глаза, которые, казалось, ожили, хотя взгляд оставался потусторонним.
Юкио пронес её через автостоянку и держал в одной руке, открывая багажник машины другой. Осторожно положил её внутрь. Голова куклы находилась явно не на месте. Он медленно закрыл багажник. В темноте все будет хорошо.

12.5. Молодой человек завел мотор и отъехал от дома.

12.6. Минако позвонила на мобильник.
– Где ты?
– В районе Чиба.
– Ты не забыл, что сегодня отец устраивает прием? Начало через полчаса. Ты обещал прийти. Полагаю, тебе следует появиться.
Меньше всего Юкио хотелось думать о приеме.
– Я помню. Как раз еду туда.
– Поднимайся на шестьдесят четвертый этаж. Я буду ждать тебя.

Раздел тринадцатый

13.1. Новое здание выглядело впечатляюще. Широкие входы с парящими над ними с двух сторон скульптурами, скоростные лифты, спускающиеся вниз до подземных торговых центров и станций метро. На уровне улиц открылись кафе, залы уже заполнили посетители, болтающие по мобильным телефонам. Здание возвышалось над другими ломами района, и заходящее солнце пылало в его стеклянных стенах. Юкио вошел через центральный вход и поднялся на лифте на шестьдесят четвертый этаж.
– Ваше имя? – спросил у него в приемной человек в смокинге. Юкио стало стыдно за свой неопрятный костюм.
– Токизава. ЮкиоТокизава.
– Прошу вас, господин Токизава. Сюда, пожалуйста. Гости, приглашенные на прием в честь господина Йонекава поднялись на крышу. Господин Йонекава проводит презентацию и демонстрирует взлетно‑посадочную площадку. Поднимитесь по лестнице. Хотите взять с собой что‑нибудь выпить?
Юкио взял бокал пива и отправился наверх. Крыша оказалась огромной. На ней вполне мог бы разместиться целый стадион. Господин Йонекава стоял на возвышении, обращаясь с речью к группе хорошо одетых людей:
– … пятьсот тысяч квадратных метров жилья и административно‑коммерческих помещений… сделают Токио одним из самых привлекательных мест для мирового бизнеса… наиболее приближенная к окружающей среде планировка в мире…
Юкио не присоединился к слушателям, а стал бродить по крыше, рассматривая город. Вдалеке внизу горели огни Токио. С высоты небоскреба не доносились звуки шумного мегаполиса. Царила мертвая тишина. Все свидетельствовало об умиротворенности и полном покое.
Телефон Юкио начал издавать песенные трели, он вынул его и прочел сообщение. Оно пришло от ученого из Бразилии.
Одна из старух умерла сегодня, её сестре не с кем разговаривать. Печально. В остальном все хорошо.
Ограждение казалось очень ненадежным и хрупким по отношению к массивной постройке в целом, учитывая высоту здания. Оно не доходило ему и до пояса. Как легко упасть отсюда. Просто перешагнуть через перила и уйти в пустоту. Юкио представил, как стоит на самом краю, а потом стремительно летит вниз. Он упадет на столик кафе и до смерти напугает сидящих там людей. Они будут рассказываться ужасном происшествии своим знакомым в офисе или на вечеринке. Появятся сообщения в газетах. Господину Йонекаве придется выступить перед прессой. Суеверные люди станут думать, что здание приносит несчастье. И никто не узнает, каким он был человеком.
Рядом появилась Минако. Он предчувствовал её появление с чуткостью настройщика роялей.
Она сказала:
– Мы так высоко забрались. Отсюда ничего не слышно.
– Да, здесь царит полная тишина.
Она посмотрела на мужа.
– Ты ужасно выглядишь, Юкио.
Юкио повернулся к ней лицом.
– Ничего, все будет хорошо, – улыбнулся он.
Солнце наконец ушло за горизонт. Стало как‑то прохладно.
– Может, уйдем отсюда? – предложила Минако. – Здесь такая скука.
– Да, – согласился Юкио. – Пошли.

Охранники аэропорта затеяли бесконечный шахматный турнир. Все собрались у магазина беспошлинной торговли, который некогда демонстрировал изобилие разнообразной парфюмерии и многочисленных сортов виски, а теперь был закрыт металлической решеткой безопасности и производил довольно аскетическое впечатление в бледном флуоресцентном свете ночных ламп. У входа поставили низкий столик, а лучше него несколько стульев. Два человека склонились над доской и передвигали величественную армию потемневших от времени пешек и слонов; другие стопились вокруг и внимательно следили за баталией. Куртки охранников висели на спинках стульев. Болельщики курили и обсуждали каждый ход игроков. Порой раздавался одобрительный ропот, предупредительные вскрики и вздохи разочарования.

Игра окончилась, и зрители начали бурно аплодировать. Шахматисты пожали друг другу руки. Один начал расставлять фигуры для следующей игры, а другой читал вслух шокирующую статью в газете. Они добродушно шутили и бурно что‑то обсуждали; новые игроки заняли свои места за столом. Кто‑то показался в дверях с подносом, на котором стояли дымящиеся чашки чая.
Внезапно один из охранников вскрикнул, показывая рукой в сторону окна. Другой накинул на плечо кобуру с пистолетом, подбежал к окну и распахнул его. В помещение живо впрыгнул большой кот и начал жадно пить молоко из приготовленной для него на полу чашки.

Свидание в Стамбуле
Девятая история

В великом городе Стамбуле, у мирного кладбища рядом с мечетью Сулеймана, там, где местные жители и туристы заполняют дорожки Большого базара, есть место под названием Лалелай. Сюда приезжают за одеждой, чтобы продать потом на родине, торговцы из разных стран. Стройные женщины приходят легком походкой, а уходят заметно потолстевшими и с красными от напряжения лицами, ибо тащат в руках тяжелый груз, состоящий из набитых сумок, а на себя надевают еще десяток новеньких рубашек и кожаных курток. По всему Стамбулу – да и в Анкаре с Измиром тоже – работают тайные мастерские, в которых турки и турчанки шьют вычурные меховые и кожаные вещи, которые будут с шиком носиться в шумных барах и на разгульных вечеринках в Москве, Софии и Минске. Здесь же они висят (минимальная покупка – десять штук, мадам, за пятьсот долларов США, только наличными) рядами за стеклянными витринами магазинов, привлекая внимание опытных торговцев.
Послушайте теперь историю о торговле.
Жила‑была одна коммерсантка по имени Наталья. Она выросла в портовом городе Измаил на берегу Дуная, где в былые времена русские сражались с турками, и, достигнув совершеннолетия, очень скучала, сидя дома и глядя из окна, как её отец с братьями играют во дворе в карты. Вечерами, за неимением других занятий, она бесцельно проводила время на берегу Черного моря в компании знакомых юношей и девушек. Наталья смотрела, как ребята без конца гоняют по пляжу на своих стареньких иномарках, и с трудом отбивалась от приставаний, которыми обычно заканчивались такие сборища. Как же она обрадовалась, когда однажды повстречала настоящего мужчину, предпринимателя, который отвез её в красивую Одессу, где у него был свой дом. Он занимался разведением домашней птицы, а также продавал запасные части для автомобилей и недвижимость. Он хорошо относился к Наталье, покупал ей дорогую модную одежду. Однако страсть нередко является повивальной бабкой ненависти. И вот почти сразу после торжественного венчания в церкви молодые начали ссориться и кричать друг на друга. Потом дело дошло до ночной кухонной драки и угрозы ножом. А вскоре в жизни бизнесмена появились новые женщины, красивые и богатые, и в итоге Наталья оказалась на улице.
Однако это испытание заставило девушку крепко задуматься о своей судьбе, ибо в самые мрачные минуты жизни нам на помощь приходит соображение. Наталья вместе с другими так называемыми «челноками» начала путешествовать на пароме из Одессы в Стамбул. По пути торговцы проплывали мимо нефтеперегонных заводов и болгарских курортов и причаливали в порту Золотой Рог с рядами мечетей, похожих на перевернутых вверх ногами жуков. Они жили в гостинице по четыре человека в одном номере, собирались поздно вечером и перед сном обсуждали свои дела за бутылкой водки. Теперь Наталья уже хорошо знала мужчин, и когда однажды встретила добродушного серба, который неизменно приветствовал её широкой улыбкой у дверей своей лавки, а потом предлагал кофе и у прилавка, заваленного кожаными и меховыми изделиями, на прекрасном русском языке рассказывал историю своей жизни, она поняла, что может доверять этому человеку. Наталья потратила на покупку товаров все взятые в долг деньги, но торговец любезно предоставил ей кредит: «Разберемся, когда приедете сюда в следующий раз, мадам». За неделю Наталья продала все вещи на базаре в Одессе.
Теперь для нее началась настоящая жизнь. Наталья любила челночные поездки и красивую одежду. Заработав денег, она сняла двухкомнатную квартиру в Одессе и регулярно наведывалась в стамбульский магазин Ибро – так звали серба. А тот принимал девушку у себя и даже отвел ей комнату в задней части лавки. Он стал её любовником и возил Наталью в чайные и рестораны на Босфоре. Нет, любовью там и не пахло, однако её удовлетворяли даже мимолетные встречи, так как Ибро все же имел семью, жившую в полумиле от магазина. Между ними установились доверительные и нежные отношения, а это многого стоит.
Не забудем о том, какая трудная жизнь выпала на долю молодой женщины. Она вечно таскала на себе тюки с товаром, словно какое‑то вьючное животное, а потом торговала на базаре. Повсюду ей мерещился обман, и она привыкла никому не верить. Наталью неоднократно обворовывали, похищали те небольшие деньги, которые она успевала заработать за день торговли. Однако вид Мраморного моря всегда радовал и воодушевлял Наталью. Когда некоторые из её удачливых знакомых предпринимателей стали основывать небольшие мастерские по производству различных товаров в Молдавии и Румынии или путешествовать по более прибыльным и дешевым челночным маршрутам в Китай, она не стала менять привычный образ жизни, хотя доходы постепенно сокращались. Лалелай уже не приносил прибыли, однако Наталья слишком полюбила это место и не хотела с ним расставаться.
Однажды утром она прогуливалась по городу. Вдоль тротуаров расставляли манекены, и солнце начинало уже освещать улицы с плотно стоящими друг к другу домами. Наталья шла беззаботным шагом человека, который чувствует себя в этом районе как дома, праздно посматривая по сторонам к с любопытством заглядывая в яркие витрины магазинов.
Слушайте внимательно, ибо есть мгновения, когда жизнь человека вдруг выходит из привычного русла повседневности, – именно такие моменты и делают нашу жизнь уникальной. Так отнесемся к рассказу с полным вниманием – для полного понимания происходивших событий нам очень важен порядок, в каком увидела их Наталья.
Она точно знала, что проходит мимо кофейни, так как не раз пила там отличный кофе; девушка взглянула в окно и увидела в нем отражение мужчины, стоявшего на другой стороне улицы у фургона, припаркованного на небольшой автостоянке. (Важен ли этот эпизод входе последовавших событии, судить слушателям.) И вдруг за отражением она смутно различила в полутьме интерьера кафе очертания другого мужчины, хотя пол человека не так легко было установить, и женщина только задним числом подвела итог своим наблюдениям. Мужчина – осмелимся предположить, что все происходило именно так, – поднес чашку с кофе к губам и сделал глоток. Трудно в это поверить, ибо все мы ежедневно видим сотни подобных картин, и они никак на нас не воздействуют, так что, возможно, возникли еще неучтенные обстоятельства (а может быть, жизни других людей – лишь измененные версии нашей собственной жизни). Так или иначе, только прежде чем увидеть что‑то еще или осознать происходившее с ней, Наталья внезапно поняла, что по уши влюблена.
Возможно, дело было в том, как мужчина несколько мгновений раздумывал, перед тем как отпить из чашки, словно сомневаясь, достаточно ли хорош на вкус кофе; или в той неловкости, с какой он держал чашку, – не исключено, что именно это вызвало к нему симпатию. А может, загадка заключалась в той сосредоточенности, с которой он смотрел на пар, поднимающийся над чашкой, и ощущал аромат напитка… Кто знает? Такие моменты не поддаются логическому анализу, и нам не стоит тратить слова попусту.
Наталья прислонилась к стене кофейни. Она едва дышала. Над её головой в сверкающем чистейшей бирюзой небе стонала чайка. Сердце стучало в груди словно удары молотка по железу. Она сделала глубокий выдох, чтобы очистить легкие, и попыталась успокоиться. «Наталья, – обратилась она к себе, – ты совершила в своей жизни немало бесстрашных поступков, так неужели сейчас струсишь?»
Девушка вошла в кофейню.
И остановилась рядом с мужчиной, которого увидела и окно. Стояла и смотрела на него. Высокий, смуглый, небрежно одетый, он в задумчивости разглядывал свою чашку с кофе, а Наталья ждала того момента, когда удастся посмотреть ему в глаза. Наконец он поднял на нее взгляд, выражающий лишь праздное любопытство. Однако Наталья находила в его глазах нечто загадочное, ей не терпелось немедленно познакомиться с этим человеком. Она села напротив.
– Я – Наталья. Приехала сюда с Украины.
Он пристально смотрел на нее.
– Меня зовут Риад. Я матрос. – И добавил: – Из Бангладеш.
Она попыталась представить себе далекую страну.
– Как вам нравится кофе?
Он слегка улыбнулся.
– Очень хороший. Крепче, чем тот, к которому я привык. А вы пьете…
Он недоговорил.
– С гущей на дне. Да, по‑турецки.
Мужчина поднял бровь, размышляя.
– Вообще‑то неплохо. Надо будет повторить.
– Обязательно.
Он ждал, когда она заговорит.
– Никогда раньше здесь не были?
– Никогда. Я всю жизнь слышал рассказы про Стамбул, но лишь сегодня впервые увидел его. У меня только один день на осмотр города.
– Всего один день!
– Да. Мы прибыли на рассвете. А вечером отбываем в Марсель.
– Вот как.
Она опустила взгляд.
– Если хотите, я покажу вам город. Давайте погуляем.
Наталья не поднимала на него глаз.
– Я люблю прогулки.
Он дал официанту доллар и получил турецкую лиру сдачи.
– Возьмите, – обратился мужчина к Наталье, – я в этих деньгах не разбираюсь.
Они вышли на улицу.
– Давайте сходим в мечеть, – предложил Риад. – Я много слышал о стамбульских мечетях.
Узкими улочками, вдоль которых стояли в ярких солнечных лучах лотки с разнообразными фруктами, они направились к мечети Сулеймана. Шли по нагретому асфальту; порой тела соприкасались. В такие мгновения Наталья чувствовала, что их влечет друг к другу. Возле мечети никого не было. Молодые люди следовали за указателями с надписью «Вход» на пяти языках. Войдя внутрь, увидели высокий купол. Солнечный свет освещал красное, зеленое и голубое мозаичное стекло.
– Я никогда раньше здесь не была, – прошептала Наталья.
Матрос смотрел на колонны, она наблюдала за ним. Риад внимательно изучал изразцы, постукивая каблуками и запрокинув назад голову, пока наконец не повернулся к девушке лицом, перехватив её взгляд. Какое‑то время они пристально смотрели друг на друга. Потом он улыбнулся и указал рукой в сторону выхода. Полутьма мечети сменилась ярким солнечным днем.
– Хотите взглянуть на гробницы? – спросила девушка. – Здесь похоронены султан Сулейман и его жена. Гробницы считаются главной достопримечательностью.
– Нет, в следующий раз.
Они прошли мимо многочисленных надгробий и присели на невысокую ограду. Тогда матрос спросил девушку:
– Может быть, теперь займемся любовью?
Такое неожиданное предложение удивило Наталью.
Да, она изумилась – и не только, ибо одним удивлением никак нельзя объяснить сказанные ею вслед за этим слова. Нет простого объяснения тому, что, испытывая к новому знакомому теплые чувства, она вдруг отстранила его от себя. Не исключено, что сама она, желая более всего плотской близости, была оскорблена тем, что он так легко заметил в ней влечение и так просто предложил переспать с ним. Возможно, торговля научила её быть сдержанной, скрывать до поры свои мысли и чувства. А может быть, все объясняется гораздо проще: девушка просто не знала, куда повести матроса? В любом случае её быстрый и спокойный ответ удивил как Риада, так и саму Наталью.
– Сто тридцать долларов, – сказала она.
И тут же пожалела. Только теперь она поняла, что до тех пор Риад был очень нежен с ней.
Однако решимость не оставила матроса.
– Я не думал… сто тридцать долларов – немалые деньги.
– Тридцать долларов за номер в гостинице, остальные мне. Я останусь до самого отплытия.
– Я в месяц меньше зарабатываю. У меня нет таких денег.
– Какая жалость.
Они оба смотрели в землю. Наталье стало очень неловко, она даже вспотела.
– Если только… – проговорила она и замолкла. Риад посмотрел на нее.
– Если что?
– Я могу одолжить тебе немного денег. Долларов десять. Остальные ты выиграешь в казино.
Он громко рассмеялся.
– Наталья, я никогда в жизни не посещал казино! Да я сразу же проиграю твои десять долларов. А что потом?
– Я помогу тебе. Мне в таких делах везет. И тебе обязательно повезет.
Матрос задумался.
– Где находится казино?
– Игорный бизнес сейчас в городе запрещен, но я знаю одно местечко. Его содержат мои друзья. Открыто круглые сутки. Тут недалеко.
Он посмотрел на небо. Белая птица летала кругами над его головой.
– Ладно, пошли.
По лестнице они взошли на четвертый этаж и оказались перед маленькой комнатой. У двери Наталья вынула из сумки деньги.
– Вот двадцать миллионов лир. Это больше, чем десять долларов. Я увеличиваю твои шансы.
Она нажала кнопку звонка. Из‑за двери раздался мужской голос:
– Привет, Наталья. Кто там с тобой?
– Хороший приятель.
Раздалось громкое жужжание, и дверь открылась. На лестничной площадке зазвучали старые песни. Несмотря на ранний час, комната была переполнена мужчинами и женщинами, играющими в покер и кости; возле стола стояла русская блондинка, крупье, раздающая карты, и несколько наблюдающих за игрой служащих в строгих костюмах. Один из них приблизился к Наталье и Риаду.
– Здравствуй, Наталья. – Он многозначительно посмотрел на матроса. – Как поживает Ибро?
– Спасибо, хорошо.
– Передавай ему привет.
– Ладно.
– Во что будем сегодня играть?
– Я хочу попробовать сыграть в рулетку, – прервал их разговор Риад. – Никогда в жизни её не видел.
Наталья с удивлением посмотрела на него. Её явно позабавили слова матроса.
– Сюда, пожалуйста. Здесь вы можете приобрести фишки. Сколько денег собираетесь потратить?
– Начнем с двадцати миллионов лир.
Турок проворчал:
– Слишком мало! Почему бы вам не увеличить шансы на выигрыш? Сто миллионов – вот счастливая сумма!
– Тем не менее, я начну с двадцати.
Получив в кабинке фишки, они подошли к столу. Наталья начала объяснять Риаду правила игры, но он прервал ее.
– Я поставлю все деньги на один номер. Моего выигрыша будет достаточно?
– Да. Только ты поступаешь безрассудно. Не обязательно выигрывать все сразу.
– Поступим безрассудно! – заявил он. Предыдущая игра закончилась. Крупье сгребла фишки лопаточкой.
– Давай поставим все на двенадцать.
– Ты уверен?
– Нет… – Он обнажил зубы в невеселой улыбке. – Поставим на тринадцать. Эта цифра считается здесь несчастливой. Именно поэтому нам и стоит сделать такую ставку. Ставь на тринадцать!
Наталья неохотно передала ему кучку желтых фишек.
– Ставим на тринадцать.
Фишки неровной колонной стояли на зеленом сукне. Другие игроки также расставили свои фишки по всему столу согласно выбранным номерам.
– Ставок больше нет, – бесстрастным голосом произнесла русская девушка‑крупье.
Колесо закрутилось, шарик мирно перекатывался по зеленому полю, потом замедлил движение и наконец остановился на цифре «13».
Риад просиял, Наталья разразилась громким смехом.
– Глазам своим не верю!
– Сколько мы выиграли?
– Семьсот миллионов лир! Больше, чем четыреста долларов!
К ним подошел господин в костюме.
– Желаете продолжить игру?
– Нет, не желаем, – ответил Риад. – Мы полностью удовлетворены. Большое спасибо.
Риад поменял фишки на наличность, и они покинули казино.

«Добро пожаловать о Стамбул!»
Сверкающие глаза Ататюрка на портрете в большой раме смотрели сверху вниз на посетителей гостиницы, по соседству висел выцветший плакат с изображением Святой Софии, а около него рукописное объявление, уведомлявшее, что завтрак подают с семи до одиннадцати утра. Их встречал молодой и улыбчивый администратор.
– На какой срок вы хотите снять номер?
– На один день.
– Ох, зря вы так спешите, друзья мои. Вам следует пожить здесь подольше. Паспорт, пожалуйста. Разве вам не нравится Турция? Моя жена родом из Новой Зеландии. Она приехала сюда на неделю, а осталась на год. И встретила меня! Это ваша жена или…
– Жена.
Риад положил на стойку паспорт гражданина Народной Республики Бангладеш.
– Номер стоит сорок долларов. Распишитесь здесь, пожалуйста. Через пару месяцев я получу визу и полечу в Веллингтон. Еще не видел свою дочку! Вот посмотрите.
Он открыл бумажник и показал им фотографию. Мутная копия с изображения, присланного по электронной почте. В сущности, ребенок мог оказаться и чужим.
– Вы были в Новой Зеландии? Хорошо там?
– Да, – ответил Риад, пересчитывая деньги. – На мой взгляд, очень неплохая страна.
– Видели бы вы мою жену. Она бы вам понравилась. Мою дочь зовут Сара. Не поверите, но жена приехала в Турцию всего на неделю. Просто туристкой, как и вы. А осталась на год! Мне кажется, в Веллингтоне живет много наших соотечественников, так что мне волноваться не о чем.
Еще два‑три месяца – и я уеду отсюда! Турция хорошая страна, но здесь приходится слишком много вкалывать. Вы ведь тоже из‑за границы. Какая красивая пара! Вы живете на родине мужа или жены?
– Мы… Это все?
– Да. Вот ваш ключ. Второй этаж. Можете подняться по лестнице. Завтракают у нас с семи до одиннадцати утра. Здесь есть отличное место, где можно поужинать и посмотреть выступление танцовщиц, исполняющих танец живота. – Он вручил им розовую брошюрку с изображением извивающейся сверкающей женщины на обложке. – Если захотите купить что‑нибудь, спросите меня. Меня зовут Ахмед. Как султана.
– Большое спасибо. Удачи вам.
– Спасибо! В жизни никогда нельзя отчаиваться, не так ли?
Наталья и Риад поднялись вверх по лестнице. Он держал её за руку.

В номере стояла единственная кровать, покрытая золотистым полиэфирным одеялом. Шторы задернуты. Риад прислонился к стене. Наталья села на кровать.
– Итак, ты мой приз. Правильно? Награда за выигрыш?
– Ты хотел бы так думать?
– Нет.
Он развел руками и невольно нахмурился.
– Мне заплатить тебе сразу или потом?
Она проговорила почти неслышно:
– Лучше потом.
Он привлек её к себе и поцеловал. Девушка почувствовала облегчение, ибо не хотела больше разговаривать. И её так влекло к нему.
Как странно, что она может целовать его.
На мгновение она открыла глаза и, заглянув за плечо, увидела картину на стене, изображавшую кораблекрушение. Темные головы виднелись над водой. Над ними парил величественный альбатрос, единственный и беспредельно печальный свидетель трагедии.

Они предались любви. Наталья нервничала. Возможно, ему тоже было не по себе. Они чувствовали себя скованно. Все кончилось довольно быстро. Ничего особенного не произошло.

Обнаженные, они лежали рядом на покрывале. Сквозь окно в комнату проникали лучи жаркого полуденного солнца. Под окном стоял грузовик с невыключенным мотором, однако в номере царила полная тишина. Казалось, время остановилось и устало прилегло рядом с любовниками, плененное видом их нагих тел. Порой жужжала муха, совершая параболические полеты по комнате.
– Когда ты собираешься уходить? – спросила она.
– Уже скоро, – выдохнул Риад. – Мне надо быть на корабле к шести часам. Сколько сейчас времени?
– Не знаю.
Они лежали в полной тишине, прижавшись друг к другу.
– Можешь не платить, – сказала Наталья. – Прости меня.
Он молчал. Она чувствовала себя ужасно.
– Ты понимаешь, о чем я говорю?
– Почти.
Муха села ему на грудь, и они оба молча рассматривали ее. Переливчатые бархатистые глаза насекомого какое‑то время пристально смотрели на них, а потом, жалобно пискнув, насекомое улетело. Они остались одни.
– Больше не могу оставаться здесь, – пробормотал Риад. – Но я обязательно приеду за тобой.
Слова тронули женщину до глубины души, но тем не менее ничуть не удивили ее.
– Когда?
– Через полгода. Тогда закончится мой контракт. Я что‑нибудь придумаю.
Город за окном пришел в движение.
– Мы заведем ребенка? – спросила она, глядя в потолок.
– Я бы не возражал.
Риад приподнялся на локте и посмотрел ей прямо в глаза. Ему хотелось сказать Наталье, что он любит её или что‑то в этом духе. Его лицо выражало счастье и спокойствие. Риад открыл рот, чтобы произнести какие‑то слова о любви, однако издал лишь зловещий хриплый звук. Быстро задышал, в испуге напряг голосовые связки, но Наталья слышала лишь отрывистые звуки. Зрачки матроса расширились, он попытался прокашляться, чтобы освободить горло. Вдруг лицо его побагровело, и он, задыхаясь и схватившись руками за шею, упал на пол.
Наталья спрыгнула с кровати и обняла руками голову любимого.
– Что с тобой? Что случилось?
Он отчаянно показывал рукой на свой открытый рот, она пыталась рассмотреть в нем что‑то, однако видела лишь сплошную черноту. Матрос жестами просил её похлопать его по спине, и когда он стал на четвереньки, она несколько раз сильно ударила его кулаком между лопатками. Он старался откашляться и избавиться от кома каких‑то птичьих перьев, застрявших у него в горле, однако ничего не выходило. Риад спустился на пол, заливая его слюной.
Ему стало лучше, однако говорить он еще не мог.
Наталья принесла воды и положила его голову к себе на колени.
– Не волнуйся. Все пройдет. Только не волнуйся, пожалуйста.
Риад свернулся калачиком, упершись головой в её обнаженные бедра. Он вспотел и страшно нервничал, а она успокаивала его и массировала ему спину.
– Не уходи, Риад. Я тебя вылечу. Нельзя тебе идти в таком состоянии.
А он, будто только что вспомнил о своем долге, мигом вскочил на ноги и посмотрел на часы. Показал рукой в сторону окна и начал быстро одеваться.
– Когда ты вернешься? – спросила она, погружаясь в грусть, как в глубокий колодец.
Матрос положил паспорт в карман штанов и надел на руку часы. Потом нагнулся и прижал Наталью к себе. Она все еще была голая, а ему казалось, что на нем слишком много одежды.
– Через шесть месяцев, – проговорил он одними губами, поднимая вверх большой палец руки. Его лицо выражало полное замешательство.
– Где же мы встретимся? Здесь, что ли?
Он кивнул.
– Значит, это будет зимой. Тринадцатого января. Правильно я подсчитала?
Он вновь кивнул.
– Ты обещаешь вернуться?
Матрос опять кивнул и поцеловал ее.
– Буду ждать тебя здесь, Риад. В нашей кофейне. Каждый день в течение недели между часом и двумя часами дня, начиная с тринадцатого января. Ты запомнил адрес?
Риад обнял её и крепко прижал к себе. Они поцеловались, он вышел за дверь, замер на пороге и, шевеля губами, попытался произнести какие‑то слова, которых она не понимала. Через мгновение она уже слышала только топот ног, когда он бежал вниз по лестнице.
– Я поеду с тобой хоть на край света! – крикнула она вдогонку.
Услышал ли он её слова?
Наталья раздвинула шторы, однако не увидела любимого, так как окно выходило во двор. Она легла в смятую расселину, оставшуюся после их любовной схватки.
На то самое место, где они лежали вдвоем.
И начала прокручивать в памяти всю историю их знакомства с самого начала.

Наталья проснулась с восходом солнца. Она и не заметила, как уснула. Весь вечер думала, переживала, скучала в полном одиночестве и, наконец утомившись, погрузилась в небытие. Сон походил на судно, которое швыряют волны разбушевавшегося океана; она четко видела корабль любимого – все, что происходило там, отразилось в её сознании. Вот он отчаливает от берега ровно в полночь, обдавая брызгами пристань, на которой стоят провожающие рабочие дока, и оставляя след за кормой. Смутно виднеются в темноте красные и голубые звезды панамского флага. Вода льется из дренажных отверстий на ржавый киль, звучит и отдастся эхом до самого горизонта протяжный гудок. Судно удаляется, поблескивая тусклыми огнями иллюминаторов. Оно качается на волнах, поскрипывают в трюмах контейнеры с надписями: «Америкэн президент», «Хандзим», «Хюндай». (Она все это видит.) Матросы трудятся до самого утра, а потом заваливаются спать в своих каютах. Корабль находится в плачевном состоянии: Наталья видит, как он весь трещит по швам – судну нельзя было отправляться в плавание. И вот он начинает тонуть в открытом море. Помпы заработали еще до того, как проснулись матросы. К счастью, поблизости оказалось несколько других судов, и помощь пришла незамедлительно. Что случилось с членами команды? Наталье это не ведомо; однако она видит, что происходите Риадом. Проснувшись, он обнаружил, что лишь его голова находится над водой, а тело держит внизу какая‑то неведомая сила. Раздастся голос: «Остался кто‑нибудь еще?» Риад кричит во все горло, но по‑прежнему что‑то не даст ему издать ни одного звука.
Над Риадом кружится альбатрос и оплакивает его несчастную судьбу, роняя слезы в пучину вод.
Тем не менее глупый сон очень напугал Наталью. Проснувшись, она стала думать о том, что будет с ней, если с любимым случится беда. Море ведь такое непредсказуемое. Что, если он опоздает на неделю или на месяц? Как они тогда смогут найти друг друга? Она ничего не знает о нем, а он о ней. Какие же они оба глупцы.
Женщина быстро оделась и покинула номер. У стойки администратора она остановилась, чтобы проверить, не оставил ли Риад записку в книге записей посетителей.
– Он не ваш муж, не так ли? – задумчиво произнес Ахмед.
– Нет.
– Могли бы мне и не говорить. Я хорошо знаю русских женщин.
Наталья отмахнулась от него.
Риад даже не оставил в записях своей фамилии. А под графой «Адрес» написал – неизвестно почему – $130.

Вскоре корабль миновал Дарданеллы и вышел в Средиземное море, держа курс на побережье Франции. Он вез контейнеры, загруженные в Новороссийске, Одессе и Бургасе – водка, скрипки, запасные части для тракторов, химикалии, личные вещи дипломатов, – и должен был зайти в порты Марселя и Валенсии, перед тем как направиться через Гибралтарский пролив к Кейптауну и Дурбану. Полностью разгрузившись там, он затем пойдет по Индийскому океану до Фуджайры, где базируется корабельная компания, и получит там новое задание.
Риад полагал, что именно там он расстанется с кораблем и отправится в Стамбул. Однажды он остался без средств к существованию в Фуджайре и с трудом уговорил знакомого посредника, дав ему небольшую взятку, устроить его в другую команду. Теперь можно попробовать сесть на какое‑нибудь судно, идущее в Стамбул. Деньги, выигранные в казино, придутся очень кстати.
Лето было в самом разгаре, солнце палило просто невыносимо. Каждый день Риад взвешивал контейнеры и проверял термостаты грузов, хранящихся в рефрижераторах. Один контейнер забит шоколадом «Милка» производства украинской пищевой фабрики «Крафт», другой – замороженными цыплятами. Корабль находился не в лучшем состоянии, требовался капитальный ремонт. Матросы проводили все дни в нижней части судна, проверяя киль и каждый сантиметр системы труб, освещая их фонариками и подваривая стыки. Когда моряки поднимались на палубу, пот лил с них ручьем.
Риад все еще не мог говорить. Что‑то застряло в горле и не давало произнести ни звука. Он пытался просунуть пальцы глубоко в рот, чтобы нащупать причину закупорки, но не доставал до нее. Вызывал у себя рвоту, однако и это не помогало.
Риад делил каюту с неотесанным филиппинцем, который считал, что внезапная немота его соседа – всего лишь притворство.
– Если я тебе не нравлюсь, так и скажи. Нет, правда. Ты мне тоже неприятен, так что ничего страшного. Только не молчи. Это невыносимо.
Они прибыли в Марсель. Порт был оборудован с помощью передовых технологий, и разгрузка шла очень быстро. Мощные манипуляторы опускались прямо с неба и ловко подхватывали контейнеры. Огромные сорокафутовые металлические ящики легко взмывали ввысь на жужжащих стальных тросах поворотного крана с уравновешенной стрелой и осторожно опускались в отведенном месте рядом со штабелями остальной тары. Еще одна переброска по трапеции, и они сказывались в кузовах грузовиков, направляющихся в Лион, Тулузу или Базель.
Высоко над портом туристы осматривали море с собора Нотр‑Дам дела Гард, мерцающего в раскаленных лучах солнца. Даже желтые автопогрузчики, мелькающие, как мухи в грузовом отсеке, казалось, изнывали от жары. Возможно, именно вследствие такого пекла люди стали злыми и агрессивными. Иначе как объяснить тот факт, что, когда белый катер караульной службы морской жандармерии подошел к кораблю и полицейские с угрюмыми лицами вошли на борт, капитан совершенно неожиданно для себя начал громко оскорблять их и грозить им кулаком? Для наведения порядка и обуздания капитана прибыло подкрепление. Один из жандармов обратился к команде.
– Господа, – начал он, стоя на металлической скамье, – боюсь, что это судно и вы все на его борту будете задержаны французской полицией по причине ряда финанcoвых нарушений, о которых стало известно в порту города Марселя, а также властям Объединенных Арабских Эмиратов. Эти нарушения включают в себя неуплату товарных тарифов и портовых пошлин. Пока долги не будут погашены, корабль не отправится в дальнейшее плавание. Вам запрещено ступать на французскую территорию, пока решается дело. В настоящий момент мы выясняем, кто является владельцем судна, что крайне затягивает процесс. Мы надеемся вскоре установить личность хозяина корабля и закончить процедуру. Пока же мне придется отобрать у вас паспорта, дабы быть уверенным, что вы не покинете судно. Сожалею о причиненных неудобствах. Вы меня поняли?
Матросы закивали головами.
– Отлично. Надеюсь, капитан проинструктирует вас по поводу поведения на борту. Спасибо за понимание. А теперь сдайте, пожалуйста, паспорта.
– Откуда нам знать, вернете вы их или нет?
– Обещаю, что они будут храниться в надежном месте.
– Сколько времени все это займет?
– Мы надеемся решить все проблемы в двухнедельный срок.
– А кто будет нас кормить?
– Уверен, капитан позаботится о вашем питании.
Недовольство задержанием немедленно вылилось наружу.
– На борту корабля нет ни денег, ни продуктов. Почти нет пресной воды. И нам не разрешается выходить на берег. К тому же никто не оплатит нам временный простой. Что же нам делать? Просто безумие какое‑то.
– Господа, повторяю свою просьбу: соберите паспорта и передайте их мне. Остальные вопросы будете решать с владельцами судна, которых, кстати, мы хотим найти и призвать к ответу не меньше вашего.
Противостояние продолжалось весь день, но в конце концов матросам пришлось смириться. Они сдали паспорта, а судно отшвартовали на якорную стоянку в тихих водах за пределами гавани.
Матросы обижались на капитана – мягкого, хорошо воспитанного поляка. Почему он не помог полиции довести расследование до конца? Однако полиция знала гораздо больше, чем он, и тем не менее дело застопорилось.
По мере того как дни шли за днями, а из кратких бесед с жандармами становилось ясно, что найти владельца судна не так‑то легко, все постепенно разгадали сценарий, разыгранный этим человеком, хотя до поры никто из матросов не хотел верить в него. Хозяину судно досталось по дешевке, и он осуществил на нем несколько рейсов, не особенно добросовестно относясь к оплате тарифов и выплате зарплаты экипажу, а когда не сумел разобраться с накопившимися долгами, предоставил корабль своей судьбе, оборвав при этом все нити, связывающие его с судном.
Наконец члены команды рассказали о своих догадках береговым жандармам, вопрошая, что же им остается делать в такой ситуации и как долго придется еще оставаться в заложниках? Не могли бы власти обеспечить членам команды отъезд домой, где они нашли бы себе другую работу? Или по крайней мере пусть разрешат выйти на улицы Марселя и заняться там попрошайничеством. Однако полицию такие доводы абсолютно не тронули.
– Существуют установленные законом процедуры для решения подобных вопросов, господа, и, боюсь, мы не в состоянии обойти их… Разумеется, мы сочувствуем вашей судьбе. Будем надеяться, что расследование не продлится слишком долго.
Матросам оставалось только ждать.
Капитан старался поддерживать моральное состояние команды, заставляя команду красить, заниматься уборкой и текущим ремонтом. Однако они и раньше работали спустя рукава, а теперь ощущение безнадежности сломило их дух. Так что все благие начинания капитана приказали долго жить.
Представители местной католической церкви начали каждое утро наведываться на корабль, принося питьевую воду и кое‑какие продукты питания.
Полицейские приходили все реже, а потом их визиты и вовсе прекратились.
Проблема с продовольствием встала крайне остро. Люди начали болеть. Пару тысяч долларов, которые они собрали совместными усилиями, потратили за несколько недель на еду, медикаменты, порнографические журналы, сигареты, мыло, игры, керосин, спички, нижнее белье и алкоголь. Деньги Риада ушли туда же.
Порой моряки посылали за продуктами Гая и Колетта, дружелюбных и не жадных католиков. Случалось, и сами совершал и тайные вылазки в город. Неряшливо одетые и не говорящие по‑французски, они сразу же бросались в глаза представителям власти.
Иногда их спасала щедрость матросов других судов. Рассказы о беднягах распространились по всему приморскому району, и на судно время от времени приходили люди с небольшими подарками.
Дни тянулись неимоверно долго. Заняться было абсолютно нечем – только слушай радио да играй в карты. Матросы неукоснительно, но без особой радости предавались этим развлечениям.
Они пробовали удить рыбу с борта корабля. Улов был невелик, зато удавалось хоть как‑то коротать время.
Каждый матрос на чем‑то зациклился. Одни без конца рассказывали истории о том, как жили у себя дома на родине. Один болгарин, убивая время, ревностно занимался в течении дня физическими упражнениями и настолько уставал, что отлично спал ночью. Капитан занялся изготовлением из проволоки замысловатых фигурок собак и лошадей. Еще один болгарин, брат первого, сочинял детально продуманные и крайне запутанные истории о том, как во время ночных вылазок в город соблазняет замужних француженок. У него нашлось немало слушателей, которые не обращали внимания на явные нестыковки в рассказах. Разумеется, многие были одержимы мыслями о побеге. Двум матросам удалось доплыть до территории, начинавшейся за ограждением, отделявшим порт от города. Они целую неделю провели в Марселе, прежде чем их арестовали за кражу и вернули на судно. С этого момента полицейские усилили наблюдение за кораблем, что еще более усугубило положение задержанных.
Одержимость Риада граничила с безумием, он постепенно отстранился от других членов команды. Его немота раздражала многих, и молодой человек все более замыкался в себе. Уже несколько месяцев он работал над тринадцатью крупномасштабными рисунками, которые разложил на палубе. Стоя на коленях и практически касаясь лицом бумаги, как бы пытаясь скрыть их своим телом от посторонних глаз, Риад без устали что‑то чирикал. Рисунки являли собой тринадцать различных комнат:

Комната Изумления и Обычая
Комната Ванн
Комната Кофе и Размышлений
Комната Мелочей
Комната Обмена Мнениями
Комната, Полная Лунного Света
Комната Возбужденных Чувств
Комната Рук, Держащих Фрукты
Комната Перемен
Комната Справедливости и Веселья
Комната Знания
Комната Сплетенных Ног
Комната Дурацких Предчувствий

В этих комнатах всегда находились два персонажа: сам Риад и женщина, держащая колесо рулетки. Очевидное мастерство, с каким выполнялись рисунки, не мешало товарищам Риада считать его сумасшедшим. А сосед по каюте, филиппинец, который всегда относился к нему прохладно, теперь просто взбесился и открыто выражал свою ненависть.
Пришла зима. Считая и отчаянии дни до назначенного Натальей свидания в Стамбуле, Риад очень ослаб и с каждым днем становился все более вялым. В отчаянной надежде сообщить хоть что‑то о своей судьбе он в тот момент, когда мимо проплывали другие корабли, стоял на палубе, держа в руках большой плакат с надписью: «Кто направляется в Стамбул?» Однако неразборчивый почерк и странный вид матроса оставляли вопрос без ответа.
Наступило тринадцатое января. В полдень Риад слег с температурой и забылся долгим крепким сном, громко кашляя и ворочаясь во сне.
Теперь нам следует обратить особое внимание на еще один момент, ибо он также не вполне нам ясен. Важно представить в воображении некую сцену, чтобы разобраться как следует с действующими лицами повествования. Риад все еще спал беспокойным сном под грязными и мятыми простынями, когда наступил вечер. Можно сказать, была уже ночь, так как на небе светили звезды. В тесной каюте стоял неприятный запах болезни, и филиппинец сидел на свежем воздухе у входа на палубу, положив ноги на планшир. Дверь была полуоткрыта, и из каюты доносился громкий кашель Риада. Он становился все чаще и чаще, словно схватки беременной женщины. Похоже, дело шло к некоему исходу. Риад не просыпался, однако тело его сотрясали все более сильные конвульсии, продолжались и рвотные позывы. Он непрерывно кашлял. Если бы кто‑то находился в каюте и наблюдал за ним, то мог бы увидеть, как распухает горло больного и из него появляется белая птичья голова. Каждая схватка выталкивала птицу все дальше, пока она не заполнила весь рот, и Риад с большим напряжением и храпом мог дышать теперь лишь через нос. Однако он свое дело сделал, и птице самой приходилось выбираться сквозь плотно сжатые зубы. Ей это удалось, и вот она уже лежит на подушке рядом с матросом.
Какая‑то морская птица. Может быть, крачка. Вот она встает и начинает осматриваться, пытаясь постичь, куда её занесло, Потом с трудом хлопает крыльями, очищая их от липкой слюны.
Сон Риада стал ровным и даже спокойным.
Птица спрыгнула на пол и на перепончатых лапках сделала несколько неуверенных шажков по направлению к двери. До палубы ей скакать и скакать.
Может быть, беспрерывный кашель разбудил филиппинского матроса, а может, что‑то еще; в любом случае он не спал и видел, как птица выходит из каюты. Его каюты! Птица стала еще одним доказательством безумия Риада.
– Как же долго он держал тебя там, мой маленький дружок? Так вот с кем он, оказывается, разговаривает. Из‑за тебя, значит, он ни слова не говорит своим товарищам?
Стремительно бросившись к птице, матрос легко поймал ее, так как она, отяжелев от влаги, передвигалась с большим трудом.
– Где же он держал тебя, черт возьми? – воскликнул матрос, с удивлением и отвращением глядя на свои мокрые от слизи руки.
Некоторое время он созерцал птицу. Перевернул, рассматривая со всех сторон. Крепко держа её одной рукой, достал другой перочинный нож и открыл лезвие. Просунул нож под крыло и начал отрезать его.
Птица закричала пронзительным, каким‑то инфернальным криком. Крыло упало на палубу, и матрос занялся другим, наваливаясь на птицу, чтобы заглушить её крик. Отрезав оба крыла, матрос осмотрел изуродованную птицу, которая все еще тянула шею к небу и отчаянно кричала.
– Вот так, – сказал он.
После чего бросил птицу вместе с крыльями в воду. Всплеска никто не услышал.
Вдруг дверь каюты распахнулась. На пороге стоял Риад. Его лицо выражало страдание.
– Что случилось? – спросил он. Матрос молчал.
Риад еще не осознал тот факт, что опять начал говорить.

Шесть месяцев тянулись для Натальи необыкновенно долго.
Какое‑то время она берегла несколько купюр по сто тысяч лир, которые Риад оставил как единственное вещественное напоминание о том, что он некогда вошел в её жизнь. Потом потратила деньги на кофе, сидя затем столиком, где некогда встретила своего любимого.
Наталья продолжала совершать дешевые челночные туры между Одессой и Стамбулом. Хорошо хоть, что эти поездки были ей хорошо знакомы, и большого ума тут не требовалось. Женщина вроде занималась тем же, чем и раньше: покупала и продавала вещи и играла в любовь со своим сербом. При этом Наталья жила скрытой внутренней жизнью, в которой нашлось место лишь для одного человека: о нем она постоянно беспокоилась и с ним беседовала все свободное время.
Становилось труднее и труднее верить в то, что они с Риадом вновь когда‑нибудь встретятся. По мере того как проходили месяцы, такая перспектива становилась все более иллюзорной. На смену надежде приходили страх и дурные предчувствия. Когда же наступил назначенный день и Наталья пришла к кафе для свидания с Риадом, она уже твердо знала, что не встретит его.
Она ждала два часа. Незнакомые мужчины несколько раз проходили мимо, пытаясь узнать, что ей нужно.
Она жалела, что пообещала Риаду ждать семь дней, ибо знала, что если он не прибыл в назначенное время, то уже никогда не явится на встречу. Тем не менее в течение всей следующей недели она ровно в час приходила к кафе и ждала. Риад так и не пришел.
Мы смиряемся с тем, что судьбы не миновать, и стараемся всеми силами защититься от неминуемого разочарования, ибо нам тяжело видеть, как сбываются наши худшие предположения. И как раз тогда понимаем, что та надежда, которую мы с таким упорством пытались вырвать из сердца, слишком крепко укоренилась в нем. Она упорно продолжает жить.
Пришла пора уезжать из Стамбула. Не сказав никому ни слова, Наталья отправилась домой в Одессу.
Неспешно проходили месяцы.
Женщина думала заняться каким‑то бизнесом, но конкретно ничего не предпринимала.
Сбережения подходили к концу.
Наступила весна.
Однажды, открыв окно, чтобы впустить в комнату теплый весенний ветерок, Наталья увидела на подоконнике морскую птицу. Почти птицу, ибо у нее недоставало крыльев. Жалкое и страшноватое зрелище. Птица спрыгнула с окна на пол и в изнеможении упала на бок.
Наталья поставила перед ней блюдце с молоком и поддержала голову, чтобы та могла попить. Птица с трудом попила, однако все еще не могла подняться. В полдень Наталья купила на рынке рыбы, которую смешала с водой.
Ночью она слышала хриплое дыхание птицы.
Утром та начала оживать. Завтракая, женщина поставила перед птицей еду и стала внимательно наблюдать за ней.
Когда она поднесла чашку кофе к губам, птица вдруг поднялась и издала пронзительный скорбный крик. Очень странный звук то возрастал, то затихал. Казалось, птица хотела что‑то выразить своим криком.
К собственному удивлению, Наталья уронила чашку.
Она испытала шок, услышав внезапный крик. Однако не это испугало женщину.
Услышав птичий крик, пронзивший утро и оставивший в нем незаживающую рану, женщина сразу же (точный механизм случившегося так и остался для нее загадкой) поняла все. Теперь она знала, что корабль задержан, а птица появилась изо рта Риада и крылья ей отрезал матрос‑филиппинец. Она видела, как птица с трудом плыла по морю, истекая кровью и борясь за жизнь, а потом совершила удивительный переход из Марселя в Одессу, минуя всю Европу.
Наталья поняла, что надо делать. Не прошло и часа, а она уже собрала вещи, взяла с собой птицу и покинула дом.

Наталья повторила путешествие птицы, только в обратном направлении. Стараясь сохранить как можно больше денег, оставшихся от сбережений, чтобы потратить их на освобождение Риада, она голосовала на дорогах и передвигалась исключительно на попутках. К тому же у нее не было заграничной визы. Однако женщина еще не разучилась распознавать хороших людей по глазам; что очень помогло ей в дороге.
Большую часть пути она провела в кабинах авторефрижераторов с птицей в рюкзаке. Женщина проехала всю Западную Украину и, добравшись до границы с Венгрией, перешла ее. В Берегшурани Наталью подобрал немецкий водитель, в кабинке которого громко звучала песня «Девушки хотят развлекаться». Они подпевали исполнителям – он с немецким акцентом, она с украинским. По дороге водитель покупал еду, а Наталья делилась угощением с птицей. Поедая квашеную капусту с жареной картошкой, она расспрашивала других путешественников о том, где лучше пересекать границы, лежащие на пути к Марселю. Многие пытались отговорить ее, рассказывая драматические истории о безбилетных пассажирах, замерзающих и умирающих от удушья в кузовах грузовиков и трюмах пароходов, пугали методами устрашения, к которым прибегают пограничники для поимки нелегалов. Но ничто не могло удержать любящую женщину. Ночью с помощью двух турков, с которыми она повстречалась на дороге, Наталья перешла австрийскую границу. Они провели ночь у костра в тихом поле, которое, как выяснилось, когда их разбудил лай сторожевых собак, оказалось садом, расположенным неподалеку от особняка. Они спали в двух шагах от бассейна!… К счастью, хозяин быстро сменил гнев на милость и отпустил путников с миром, дав в дорогу тосты и кофе. Садясь в кабину голландского грузовика, который подобрал её позднее тем утром, Наталья увидела, что шофер сидит за рулем абсолютно голый. Впрочем, он оказался совершенно безобидным парнем, вот только не разбудил её на немецкой границе, и она проснулась уже ночью в Мюнхене. Как здорово вновь оказаться в большом городе! Наталья отлично выспалась на кладбище и отпраздновала наступление весны пивом с сандвичем в небольшом кафе, где прежде заперлась на полчаса в туалете, чтобы умыться и переодеться. Женщина погуляла по городу, заглядывая в витрины магазинов одежды и читая заголовки газет в киосках. Привыкнув путешествовать в одиночку, она решила пересечь Германию на поезде. Заперлась в туалете вагона и до самого Фрайбурга смотрела сквозь толстое стекло на мелькающий мимо незнакомый мир, держа птицу на коленях. По‑прежнему с уважением относясь к древним границам между странами, Наталья упросила водителя рефрижератора спрятать её под сиденьем, когда они пересекали Рейн, за которым начиналась французская территория. А потом почти всю ночь просидела в кафе какого‑то пограничного городка, задумчиво рассматривая черно‑белые фото Джеймса Дина и Мэрилин Монро. На следующий день она добралась до Клермон‑Феррана. Что‑то вдруг заставило её войти в темный собор во время вечерней службы. Наталья села и попыталась представить себе лицо Риада. Потом пошла в город, купила хлеба для птицы и легла спать на скамейке. Утром голосовала на шоссе А‑6, где её подобрала женщина в «Пежо‑205», и они помчались в сторону Марселя. По дороге рассказывали друг другу разные истории. Женщина высадила Наталью у порта. «Надеюсь, вы найдете его», – сказала она и улыбнулась на прощание.

Наталья расспрашивала всех встречных о задержанном корабле, но ничего не сумела выяснить. Тогда она обратилась к птице: «Помоги мне. Вспомни, где все это происходило». Но и птица, похоже, не хотела разговаривать. Наталья села на швартовую тумбу у самой воды и стала смотреть на море.
К берегу приблизилась моторная лодка. Рев двигателя постепенно затих и перешел в ритмический стук. Лодка скользнула вдоль мола, время от времени выпуская струи дыма. Лодка была загружена старыми мучными мешками со штампами «Суфле групп», наполненными мокрыми и мелкими дарами моря. За управлением сидел мальчишка. Мужчина в солнцезащитных очках и грязном костюме развалился среди мешков и громко разговаривал по сотовому телефону.
– Сколько нужно? Двенадцать? Тринадцать. Да, кому‑то, как говорится, не повезло. Ладно, напарник. Я все слышал и все понял. Да. Отлично. Отбой.
Он выключил телефон и поднял взгляд на Наталью.
– Мадам! Вы ждете корабль?
– Мой корабль стоит здесь, только я не знаю, как его найти.
– Ах, вот в чем проблема. Какое же судно вы разыскиваете?
– Корабль задерживают здесь уже целый год. Он пришел из Стамбула прошлым летом и с тех пор не двинулся с места.
– Вы говорите о корабле с польским капитаном?
– Да!
– Прыгайте сюда. Я отвезу вас к нему.
Наталья вошла в лодку, и мальчик быстро завел мотор. Они подергались вправо и влево, после чего понеслись в открытое море. Соленые брызги летели и падали им на волосы.
– Не стойте, опуститесь вниз.
Она присела у мешков. От них пахло гнилью.
– Вы не первая женщина, которой я оказываю такую услугу. Восхищаюсь вашей привязанностью. Только все зря: у моряков нет будущего! Они застряли надолго. Ищите перспективного мужчину. Кстати, один из них перед вами!
Они подплывали к ржавому кораблю, стоявшему на якоре в открытых водах. Остановились рядом. Наталья встала и посмотрела вверх. На корме сидел человек с удочкой в руках и рассеянно смотрел вдаль. Это был Риад. Некоторое время она глядела на него, не веря своим глазам.
– Риад!
Он посмотрел вниз.
– Привет, Наталья.
Казалось, он не понимает сути происходящего.
– Могу я подняться на борт?
– Конечно.
Она поднялась вверх по лестнице и села рядом с ним.
– Мой бедный Риад. – Он казался худым и отрешенным от мира.
– Ты настоящая?
– Ну конечно. И посмотри, кто со мной.
Она вынула птицу из сумки. Он с изумлением уставился на нее.
– Так вот кто сидел у меня в горле?
– Да.
– Что случилось с её крыльями?
– Один матрос отрезал их.
Риад был в замешательстве.
– Все хорошо. Не волнуйся. – Она обняла матроса. – Птица пришла ко мне и все рассказала. А я и не знала. Думала, ты забыл про меня.
– Забыл?
– Ты ведь так и не пришел на встречу. А я тебя ждала.
Риад с трудом понимал ее. Слезы потекли по его лицу. Наталья посадила птицу назад в сумку.
– Тебе надо уходить с корабля.
Он покачал головой.
– Я не могу его покинуть.
– Я уведу тебя. Мы пойдем вместе. Сейчас я отправлюсь на берег и составлю план действий. Я обязательно вернусь за тобой.
– Не уходи.
– Я скоро вернусь. Обещаю.
– У меня есть рисунки для тебя.
– Жди.

Наталья пришла ночью, когда Риад уже спал.
– Риад, проснись.
Она начала трясти его.
– Выслушай меня. Прямо за гаванью нас ждет корабль. Я подкупила капитана. Он с Украины, как и я, и идет в Одессу. Да не спи ты. Я наняла лодку, нас отвезут. У тебя есть с собой все необходимое?
Он посмотрел на себя сверху вниз.
– Полицейские забрали мой паспорт.
– Не волнуйся. Мы достанем другой.
За бортом нетерпеливо взревел мотор лодки. Птица вскрикнула.
– Пошли, Риад. Ты – первый.
Она помогла ему перелезть через борт, и он кое‑как, чуть не падая, спустился в моторку. Женщина последовала за ним. Как только она встала на дно лодки, та немедленно рванула с места, o6a пассажира рухнули на мокрые мучные мешки.
Они неслись в свободные воды Средиземного моря, где даже в такой теплый вечер дул прохладный ветерок. Когда стати видны огни корабля, лодка замедлила ход. Матросы ждали их и сразу же скинули веревочную лестницу.
– Быстро поднимайся, Риад, – прошептала Наталья. Она повернулась к мужчине, который даже в темноте не снимал солнцезащитных очков.
– Большое спасибо за помощь.
– Пожалуйста. Будьте осторожны. Поцелуйте меня. Женщины говорят, что я приношу им удачу.
Она быстро поцеловала его в губы.
– Пока, мадам!
Наталья полезла вверх вслед за Риадом, а лодка развернулась и исчезла из виду.
Матросы подозрительно осматривали незнакомцев. Подошел капитан.
– Это мои друзья, – объяснил он команде, – Они поплывут с нами до самой Одессы. Люди они умелые и будут работать. Так что не волнуйтесь. Лучше помогите им освоиться.
Капитан проводил их до каюты, сырой и вонючей.
– Спать будете здесь. Утром поговорим. Я не хочу из‑за вас подвергаться опасности всякий раз, когда мы будем входить в какой‑нибудь порт. Позже расскажу, как вести себя, пока судно стоит в доке. Сейчас все заняты своими делами. Обсудим все завтра. А пока устраивайтесь.
Они прижались друг к другу на узкой койке, прислушиваясь к шуму корабля. Риад дремал. Наталья ощущала смутную угрозу, исходящую от судна, но не могла понять, в чей именно она заключалась. Ощущение мучило ее, и женщина никак не могла уснуть.
И только когда наверху раздались крики и Наталья поняла, что корабль тонет, она все вспомнила. Именно это судно она видела некогда во сне.

Корабль быстро шел ко дну. В борту образовалась пробоина, ветхие насосы не справлялись с откачкой воды. Палуба деформировалась, и судно резко накренилось, превратившись в смятую свинцовую клетку, которая тащила тонущих людей в бездну.
Наталья бросилась к двери и распахнула ее: повсюду по колено в воде метались матросы. Они орали и хватали свои вещи. Наталья выскочила на палубу, где капитал спускал на воду шлюпку.
– Видите, что случается, когда берешь на борт безбилетников! – закричал он, увидев ее. – Вот что тогда происходит! – Его лицо блестело от пота. – Вы приносите несчастье. Не могу взять вас с собой в лодку.
– Но ведь мы погибнем!
– Шлюпка переполнена. Матросы все равно не пустят вас в нее. Прикажете мне рисковать их жизнями во имя вашего спасения? Вы знали, чем рискуете.
Наталья всплеснула руками.
– Капитан, не надо так: я ваша младшая сестра с Украины, мы выросли на одной земле, мы с вами одной крови, и вы хотите оставить меня одну в открытом море? Во имя нашего защитника, святого Андрея, пожалуйста, помогите мне.
Минуту он пристально смотрел на нее, потом выругался.
– Послушай, я не могу взять вас с собой. Но на корабле есть еще одна шлюпка. Попробуйте спастись на ней. Она старая и дырявая, но, думаю, поплывет. Вон там. Берите ее. Боюсь, это все, что я могу для вас сделать.
Наталья бросилась в каюту. Вода уже добралась до койки, птица издавала пронзительные тревожные крики, а Риад спал как ни в чем не бывало. Она схватила обоих и потащила за собой, несмотря на то, что Риад упирался и сонно бормотал: «Я не уйду с моего корабля». Кое‑как ей все же удалось вытащить их на палубу. Корма судна почти полностью погрузилась в воду, а матросы в шлюпке уже плыли по морю в ночной мгле.
Нам известно, что Наталья знала, как себя вести во время кораблекрушений. Она обрезала канаты, на которых держалась шлюпка, спустила её на воду, и они забрались в нее в тот самый миг, когда корабль пошел ко дну. Судно скрылось под волнами, оставив на поверхности воды лишь огромное количество пузырей. Некоторое время еще слышались взволнованные голоса матросов на шлюпке, однако они становились все тише, и вскоре все замолкло. Теперь Наталья, Риад и птица были наедине с морской стихией, окутанной беспредельной ночной мглой. Риад дрожал, закутавшись в одеяло, Наталья крепко обнимала его. Незаметно они оба уснули.
Наступил рассвет.
Наталью разбудил громкий пронзительный крик птицы. Она стояла на борту лодки, вытянув тело вперед, и издавала звуки, похожие на вой сирены. Женщина посмотрела в том направлении, куда указывала их пернатая спутница.
– Риад! – взволнованно закричала она. – Риад, просыпайся! Я вижу берег. Он совсем рядом! Мы спасены!
Риад проснулся, и они изо всех сил начали грести вместе, считая вслух каждый взмах весла и громко при этом смеясь. Вблизи берега Риад прыгнул в волу, которая доходил, ему до груди, и потащил лодку к суше, спеша, спотыкаясь и брызгаясь. Выбежал на песчаный пляж, набрал горсть песка и бросил его о воздух. Наталья кинулась к нему, они обнялись. Птица бежала за ними вслед и радостно щебетала. Стоял ранний час, никто еще не появился на берегу. Они шли по пляжу к маленькому приморскому городку.
– Мы в Италии, – сказала Наталья.
Они сели на скамейку и стали наблюдать за тем, как просыпается город. Поблизости открылось кафе, три старика в твидовых пиджаках и кепках сели за столик, стоящий на улице. Волны Средиземного моря ритмично бились о берег.
– Давай побудем здесь немного, – предложила Наталья. – Мне нравится это место. А ты так давно не ходил по твердой земле.
Риад осмотрелся. Утро стояло просто чудесное.
– Да. Поживем тут. – Он улыбнулся широкой улыбкой. Наталья так давно не видела выражения радости на его лице.
Птица вылезла из рюкзака. Женщина нежно погладила ее. И вдруг вздрогнула от удивления.
– Смотри, Риад!
У птицы выросли крылья.

В горле першит от сигаретного дыма, вентиляции почти никакой. Одежда противно прилипает к подмышкам, ноги пухнут в обуви, болит спины, затекают суставы. Некоторые слушают рассказы стоя или подтягивают колени к подбородку, чтобы способствовать кровообращению.
– Я хотел бы поехать в Италию, – говорит кто‑то.
У них было предостаточно времени для того, чтобы как следует рассмотреть друг друга. Найти что‑то необычное в лицах, которые еще несколько часов назад казались самыми заурядными; рассмотреть даже ногти на руке, лежащей на спинке соседнего стула, стертые подошвы туфель, стоящих на чемодане, тетину на подбородке. Один из пассажиров следит за узором на предплечье сидящей рядом с ним женщины – бросает украдкой взгляды на изгиб груди, любуется формой её губ. Ему интересно знать, что стоит за той странной историей, которую она только что рассказала. Действительно ли она придвинулась к нему в течение ночи? Есть ли некая многозначительность в обоюдных взглядах? Не намеренно ли её рука коснулась его, лежащей на ручке стула? Куда направляется эта женщина и что ей делать в Токио?
Не случается ли так в моменты, когда жизнь дает сбой, а в трубопроводе времени обнаруживается утечка, и минутки начинают непрерывно капать, образуя скрытую лужицу, что в голову человека приходят свежие мысли, и ему открывается нечто новое? Возможно, впоследствии пассажиры вспомнят эту ночь и скажут: «Вот именно тогда все и началось».

Ребенок, оставленный эльфами взамен похищенного
Десятая история

Бернар Дюсолье принадлежал к малопонятному виду живых существ, которых называют детьми, оставленными эльфами взамен похищенных.
Как все подмененные, ставшие людьми, он в любых отношениях ничем не отличался от других детей, войдя в мир в образе единственного ребенка доктора Дюсолье и его жены, мадемуазель Этьен. Все у мальчика было на месте. Он кротко подрастал в их старом и каком‑то безрадостном доме в Нюэли и, когда родители изредка брали его с собой в парк, бегал, кричал и смеялся, как все остальные дети.
Мадемуазель Дюсолье умерла, когда Бернар был еще очень юн, а её муж, один из ведущих иммунологов Франции, посвятил всю свою оставшуюся жизнь научным исследованиям в клинике Сен‑Луи. Как и большинство подмененных детей, Бернар добивался отличных результатов в учебе и всегда шел в первых рядах по всем предметам сначала в школе, а потом и в Политехническом колледже. Пожилой и занятый делами отец проявлял мало интереса к достижениям сына. После его смерти Бернар не мог сказать, думал ли он о нем за всю жизнь более пяти минут кряду.

Парижане традиционно с негодованием относятся к подмененным. Нетрудно понять, почему это происходит. Подмененные являются, по сути, бессмертными существами, лишь принимающими человеческое обличье; ясно, что люди завидуют и не доверяют им. К тому же те подмененные, о которых становится известно широкой общественности – безусловно, они составляют ничтожное меньшинство, – процветают и обладают большими денежными средствами, что заставляет людей думать, будто они пользуются недозволенными привилегиями, и даже наводит некоторых на мысль о заговорах, которые плетутся в самых высших эшелонах власти.
Истина, конечно, гораздо сложнее. Вне публичных дискуссий постоянно остается тот факт, что подмененные, пребывая в человеческом обличье, являются смертными, как и все люди. Возраст и болезни делают их слабыми; порой им становится трудно собраться с силами и покинуть бренную оболочку, чтобы вернуться к бестелесному существованию (вот почему они никогда не остаются в облике людей после пятидесяти лет). А если им случается умереть в человеческом обличье, тогда – полный конец. Добавьте к этому то обстоятельство, что подмененные, если только устанавливается их подлинная сущность, согласно французским законам, не имеют никаких прав и могут подвергнуться нападениям со стороны населения, которое питает к ним ненависть (в настоящее время избиение и даже убийство подмененного не является преступлением). Теперь нам ясно, почему они так обеспокоены своим здоровьем и безопасностью – а также благосостоянием, которое помогает решать эти вопросы.
Разумеется, благодаря успеху, коим они пользуются во французском обществе, контактам с людьми, а также таинственному появлению в, мире и уходу из него, подмененным трудно оставаться полностью незамеченными и нераскрытыми. Никто в Париже еще не забыл фурор, последовавший за разоблачением а газете «Ля нувель обсерватер» Клода Требюши – динамичного консервативного политика, назначенного министром иностранных дел в возрасте всего лишь тридцати одного года. Он оказался из подмененных. Сам Требюши бесследно исчез (читатели, безусловно, помнят душещипательные сюжеты, запечатлевшие его заплаканную безутешную жену, несколько недель не сходившие с телеэкранов страны), однако это не удержало его коллег‑политиков от драки между собой во время дебатов по поводу конституционных прав подмененных во Франции. Дебаты, как всем известно, вскоре прекратились: политики, граждане страны и СМИ пришли к выводу, что принципы свободы, братства и равенства не могут распространяться на существ, не принадлежащих не только стране, но и человеческому роду вообще. Людей поощряли к тому, чтобы они подвергали допросам всех, с кем знакомы менее пяти лет. Тогда было выявлено немало подмененных, занимающих высокие посты в промышленности, юриспруденции и политике. Как и ожидалось, все они последовали примеру Требюши и исчезли, не оставив никаких следов и не дав негодующей широкой общественности возможности воздать им по заслугам. Однако раздавались голоса, протестующие против «охоты на ведьм», исходившие из сообщества супругов, любовников и друзей подмененных. Они утверждали, что «немыслимая ненависть» общества основывается на фундаментальной философской ошибке. По их словам, подмененные являлись в большей степени людьми, чем все остальные. Ибо в их случае человечность приобретается дорогой ценой, а не даруется по праву рождения. Для них она не простое биологическое наименование, а нечто, завоеванное огромным волевым усилием.

Бернар начал свою карьеру, занимаясь инвестированием сначала в Национальном французском банке, а потом в банке «Голдман Сакс». Он заработал кучу денег и переехал в тихий район города, где чувствовал себя в безопасности. Знакомый доктор из числа подмененных сделал его человеческому телу прививки от всевозможных болезней. Бернара продолжали преследовать страхи: он боялся, что его могут ранить. Но прелести жизни манили молодого человека, и он преодолевал свои фобии.
Однажды во время поездки на работу в переполненном вагоне метро Бернара очаровал вид женской ручки, державшейся за поручень прямо перед его носом, хотя владелицу он не мог видеть. «Я женюсь на женщине, которой принадлежит такая рука», – подумал он и бросился за незнакомкой, когда та вышла из поезда.
Владелицей руки оказалась прекрасная Клэр Грандами, о чьей галерее «О» в районе Марэ тогда говорил весь Париж. В тот день галерея была закрыта, а у Бернара был выходной. Они съели по мороженому на острове Сен‑Луи. Клэр сообщила ему, что в юные годы страдала от тяжелой болезни, вследствие которой не может иметь детей. Бернар сказал, что это не важно, и предложил ей руку и сердце в тот же вечер. Она согласилась.
Молодые поселились в большой элегантной квартире и зажили очень счастливо. Вот только Бернар не мог заставить себя признаться в своей тайне, что крайне мучило его. «Ведь я же не настоящий человек и не способен до конца насладиться нашим счастьем». Как и все существа подобного рода, вступающие в близкие отношения с людьми, он ежедневно сталкивался с очевидной дилеммой: как признаваться близкому человеку в любви, понимая, что у них нет будущего?
Случилось так, что Бернар избавился от размышлений на темы морали. Как‑то вечером, когда Клэр участвовала в открытии очередной выставки, он пригласил на чай знакомого из числа подмененных.
– Я не смогу стареть вместе с ней, – вздыхал он. – Клэр нужен другой человек. Ох, зря я женился на ней. Без меня она обрела бы настоящее счастье в жизни.
Даниэль придерживался тех взглядов, что подмененные не должны вступать ни в какие связи с людьми, и полагал, что Бернар совершил большую ошибку, женившись на смертной. Винить же в этом Бернар должен лишь самого себя. Он отказался продолжать дискуссию на подобную тему и вскоре ушел, оставив друга мучиться в одиночестве. Бернар проводил гостя, а когда вернулся, увидел в комнате Клэр. Она дрожала.
– Так ты подмененный, – сказала она.
Бернар замер на пороге, все перед его глазами пошло кругом.
– Как прошло открытие? Ты ходила…
– Наверное, ты единственный человек во всем Париже, который не знает о случившемся. На площади Бастилии взорвалась мощная бомба. Все улицы оцеплены полицией. Мы не смогли пройти к галерее. Я очень испугалась и вернулась домой.
Бернар пристально смотрел на нее. Клэр продолжала:
– Я стояла за дверью и слышала, о чем вы разговаривали.
– Дорогая… пожалуйста, не подумай…
– Ты должен немедленно уйти из дома. И не пытайся найти меня.
– Но я люблю тебя!
– Выходя замуж, я рассчитывала на то, что ты навсегда останешься со мной. – Она изо всех сил сдерживалась, чтобы не расплакаться. – Когда‑нибудь я стану старухой, а потом умру, но ты не понимаешь этого. Возможно, ты и не захочешь ждать так долго. Какая же это любовь? Теперь я знаю, что мы не можем жить вместе. Я полагала, что ты полностью принадлежишь мне, однако я владела лишь небольшой частью тебя.
Клэр подошла к двери и широко распахнула ее.
– Пожалуйста, уходи сейчас же. Слова ничего не изменят. Мы с тобой разные существа. Не стоит терять время попусту.
– Прошу тебя, Клэр…
– Уходи!
Вздохнув, Бернар покинул дом.

На улице шел сильный дождь. То тут, то там тревожно сигналили автомобилисты, сбитые с толку внезапным ливнем. Как и говорила Клэр, по улицам шныряли толпы полицейских. Бернар медленно пошел в сторону площади Бастилии, где огромные прожекторы освещали место спасательных работ. Пожарные машины и кареты «скорой помощи» проносились сквозь плотную сетку дождя, освещая мглу яркими вспышками. У заграждения собралась большая толпа народа. В окнах близлежащих домов были выбиты стекла, три машины отбросило взрывной волной прямо на стеклянные двери здания Оперы.
Бернар подошел к воронке. Она находилась прямо возле станции метро. Вода стекала в нее по каменной кладке улицы Третьей Республики. Из глубины поднимался адский пар.
Бернар окинул взглядом ряды тел, лежащих на площади, и вздрогнул. «Наверное, пришло время покинуть этот мир. Прямо сейчас».

Он бродил по ночному городу, пытаясь осмыслить свое положение. Жизнь, которую Бернар вел до этого момента, определенно кончилась. Вряд ли Клэр сообщит о нем властям, однако подобные новости распространяются очень быстро: в газетах постоянно появлялись скандальные репортажи о подмененных. На работу ходить больше не имеет смысла. Бернар остановился возле банка «Лионский кредит» и снял все имеющиеся на счету деньги.
Лишь одно утешало Бернара – полиция не станет искать его. Бытовало распространенное мнение, что подмененные после разоблачения сразу же исчезают. И все же, несмотря ни на что, ему не хотелось немедленно покидать мир людей.
Так незаметно Бернар дошел до пустынного Монпарнаса. Постоял под навесом закрытого киоска, глядя на многочисленные фотографии красивых, здоровых людей.
В свете уличных фонарей показалась фигура старика, с трудом пересекающего площадь с тяжелым рюкзаком за плечами. Он промок насквозь. «Почему он не хочет укрыться от дождя? – подумал Бернар. – Ему, должно быть, лет семьдесят. Старики не должны выходить на улицу в такую погоду».
В этот миг у старика подкосились ноги, и он с криком упал на землю. Бернар бросился к нему. Старик сильно ударился головой, из нее текла кровь. Бернар вынул носовой платок и прижал его к ране, положив голову бедняги на свое колено. Темная кровь хлынула сквозь пальцы и залила руку. Старик начал бредить. Он стонал, вертел головой и напевал какие‑то отрывки из песен на французском, арабском и других языках. Бернар успокаивал его и задавал вопросы: «Меня зовут Бернар, а вас как?» Он поудобней пристроил пострадавшего на мокром асфальте, прижимая платок к окровавленной голове. Постепенно человек пришел в себя и открыл глаза.
– Спасибо за помощь. Вы оказали мне большую услугу. Кажется, я сильно ударился. Только взгляните на себя – вы весь в крови!
– Не беспокойтесь о пустяках. Как вас зовут и куда вы идете?
– Меня зовут Фарид. Как там моя голова?
Кровотечение прекратилось, Бернар убрал платок и стал осматривать рану. Кровь свернулась, образовав корку. Виднелись кусочки рваной кожи. И вдруг… Бернар нагнулся пониже, чтобы в слабом свете фонарей проверить, не чудится ли ему. Так и есть – белые цветы, растущие прямо из дырки на лбу Фарида: они напоминали крошечные гиацинты на гибких, словно проволочных стеблях, которые на глазах у Бернара пробивались сквозь липкий слой запекшейся крови. Приблизив лицо к ране, он даже ощутил их приторно‑сладкий аромат, смешанный с запахом пота. Скрывая отвращение, Бернар вновь поспешил накрыть рану платком, пытаясь при этом упрятать цветы под кожу.
– Кровотечение прекратилось. Все будет хорошо.
– Благодарю за помощь. Вы сделали все необходимое. Теперь отправляйтесь по своим делам.
– Неужели я оставлю старого человека лежать на мостовой под проливным дождем? Надо найти для вас подходящее место, где вы могли бы провести ночь. Да и мне тоже необходимо где‑то переночевать. Пошли.
Бернар поставил человека на ноги, подхватил его под руку и поднял рюкзак. Они медленно двинулись вперед и вскоре оставили за собой станцию метро «Монпарнас», не встречая на пути никакого транспорта, за исключением редких такси. У Фарида все еще сильно кружилась голова; Бернар тащил его к неоновой вывеске с надписью «Отель». Они с трудом поднялись по ступеням крыльца и вошли в холл, где Бернар наконец усадил старика в потертое старое кресло. Там также стоял диван, на нем устроился и крепко спал молодой человек, на щеке которого поблескивала слюна. На маленьком черном стенде с белыми буквами – некоторые буквы отсутствовали – значились цены номеров и курс обмена валют. Электронные часы с секундной стрелкой на циферблате показывали четверть третьего ночи. По телевизору кто‑то произносил энергичный монолог о новом чрезвычайно эффективном способе снижения веса.
Бернар обратился к спящему:
– Извините, пожалуйста!
Тот не проснулся. Бернар легонько дотронулся до плеча молодого человека и потряс его. Тот вздрогнул и порывисто вскочил на ноги.
– Я смотрел телевизор, – смущенно сказал он. – Хотите снять номер?
– Да, – сказал Бернар. Свет лампы дневного цвета подчеркивал мешки у него под глазами.
– На двоих?
– С двумя отдельными кроватями, пожалуйста.
Администратор стряхнул с себя остатки сна и посмотрел на новых гостей.
– Он весь в крови, да и вы тоже. Что вы за люди?
– Старик упал на улице. Я увидел его и привел сюда. Нам обоим надо переночевать.
Молодой человек неохотно открыл журнал регистрации.
– Имена. Адреса. На какой срок хотите остановиться?
Он протянул Бернару ручку. Тот записал вымышленные имена и адреса.
– Вот ваш ключ. Комната 224. Лифт направо по коридору. Выписка в полдень. Завтрак с семи до десяти. Спокойной ночи.
Он вновь прилег на диван перед телеэкраном, на котором грузная женщина чудесным образом превращалась в стройную красотку. А Бернар повел измученного Фарида к лифту. Через решетку они видел и, как холл опусти лея вниз, и перед ними возник второй этаж.
Бернар очень хотел помочиться. Он уложил Фарида на одной из двух одинаковых кроватей номера 224 и бросился в туалет. Несколько мгновений он отчаянно срывал с унитаза бумагу, надпись на которой уверяла потенциальных гостей на французском, немецком и английском языках, что «ватерклозет совершенно безопасен, так как подвергся дезинфекции», а потом с облегчением выпустил мощную темно‑желтую струю на чистейшую керамику.

Возле кровати, на которой лежал Фарад, валялась куча мокрой одежды. Бернар тоже разделся, вытерся полотенцем, повесил свой костюм от Ив Сен‑Лорана, который уже навсегда утратил свой лоск, и лег в постель. За окном мерцали призрачные желтоватые огоньки, и в комнате даже с задернутыми шторами было довольно светло. Бернар увидел, что Фарид пристально смотрит в потолок.
– Чем ты занимаетесь, дедушка? Куда вы шли сегодня вечером? – Бернар почему‑то говорил шепотом.
– Честно говоря, я сам толком не знал, куда иду. Со мной в последнее время происходит что‑то странное.
– Откуда вы?
– Я живу в Марокко. В Касабланке. Я служил рекламным агентом. Потом бросил это занятие.
– Вы приехали в надежде найти работу?
– Нет. Просто так.
– Понятно.
Бернар думал о событиях, происшедших с ним в этот вечер, начиная с момента, как он услышал звонок в дверь и увидел на пороге большой квартиры, еще несколько часов назад бывшей его домом, улыбающегося Даниэля. И вот теперь он находится в одном номере с каким‑то странным стариком.
– Так вы в отпуске?
Фарид некоторое время продолжал смотреть в потолок. Затем отбросил простыню, демонстрируя обнаженное тело. Не без труда он приподнялся, медленно спустил ноги с кровати, сел на её край и наконец встал.
Он стоял, освещенный желтым неровным светом, льющимся через шторы. Тонкие ноги, тазовые кости резко выступают сквозь кожу по обе стороны дряблого небольшого живота, свисающего надлобковой растительностью. Старик стоял будто по стойке «смирно», прижав руки к бокам, но что‑то словно клонило его к земле.
Однако не изможденная фигура привлекла внимание Бернара. Он изумленно смотрел на опухоли и рубцы, покрывавшие все тело Фарида, шрамы на груди и на ногах, вздутия, напоминающие норы кротов, на животе, струпья, похожие на горные гряды, нанесенные на рельефные карты. Создавалось впечатление, будто его кожа вот‑вот лопнет, как будто человек решил, превозмогая боль, навеки расстаться с ней и обрести новую, как у блестящих рептилий.
– Посмотрите на мое тело. Я умираю, Бернар. Мне осталось жить всего несколько недель. Какое‑то неведомое растение завелось внутри. Цветы распускаются под моей кожей, сжимая мозг и нервы, врастая во внутренние органы. Скоро они лопнут, и я умру. Тут уже ничего не поделаешь. Теперь я могу лишь слегка приглушить боль.
Бернар не находил слов. Откровенно говоря, ему стало нехорошо при виде тела человека, у которого даже ногти на пальцах ног обесцветились от прикосновения смерти. Он не мог смотреть на старика, но отвернуться от больного было бы непорядочно. Слова утешения тоже как‑то не приходили ему в голову – да и какой от них толк? – за исключением оптимистических банальностей вроде: «Возможно, все не так плохо, как вам кажется» или: «Может быть, есть лекарство, которое вы еще не пробовали». Он уже с тревогой размышлял о том, что старик может умереть в номере. Бернар молча.
Фарид вновь опустился на кровать и накрылся одеялом.
– Интересно не то, Бернар, что ты не находишь слов, когда я говорю тебе о смерти. Ты меня не знаешь, и сообщение о моей смерти вызовет у тебя такие же чувства, какие ты испытываешь при чтении некролога в газете или слышишь о кончине постороннего человека. В этом нет ничего необычного. Странно то, что я тоже не могу ничего сказать по этому поводу, хотя моя смерть должна гораздо больше занимать меня, чем тебя.
Когда тебе сообщают о неминуемой скорой смерти и ты принимаешь это как факт, в голове поначалу появляется множество слов утешения: как протянуть подольше и облегчить предсмертные муки. Однако эти слова не в состоянии приглушить надвигающуюся на тебя смертельную тишину. И наступает момент, когда тебе становится просто необходимо заглянуть в глубь нее.
И вот я решил провести последние дни жизни в поисках слов, которые объяснят мне тайну. Я искал у себя на родине, объехав её вдоль и поперек, но ничего так и не нашел. Теперь ищу здесь. Я знаю, что где‑то должны быть слова, которые помогут выразить объявшую меня пустоту. Но я уже почти труп, а мои усилия пока остаются бесплодными.
Вставало солнце, наполняя номер синеватыми тенями. Голова Фарида покоилась на подушке, словно гротескное изваяние, распираемое изнутри растениями. На лбу виднелись капли запекшейся крови. Одни лишь глаза сверкали болезненным блеском на предсмертной маске лица.
– Я очень устал, Бернар. С каждым днем мне становится все труднее продолжать поиски. Однако меня одолевает желание узнать: должен ли человек в момент смерти лишь дойти до края пропасти, ощущая за спиной поток времени, и потом лететь вниз, замирая от страха? Не готовый к казни и стыдящийся самого себя, словно бывший фаворит короля, которого выдергивают из постели и волокут на смерть в одном нижнем белье. Если я найду слова, которые помогут мне построить мостик от жизни к смерти, сделанный по всем правилам инженерного искусства, который я тщательно осмотрю, прежде чем ступлю на него и пойду по нему в вечность, – тогда все будет по‑другому. Мне надо продолжать поиск. О, если бы нашелся человек, который способен мне помочь…
Фарид не закончил фразу, но прежде чем слова полностью растворились в небытии, два одновременно произошедших события нарушили тишину и покой комнаты. Над головой Фарида появилась яркая полоска света: это солнечный луч нашел прореху в шторах. Рано вставший сосед сверху спустил воду в унитазе, которая с шумом полилась вниз по трубе, минуя их номер, предположительно в городскую канализацию. Потом раздалось характерное шипение воды, снова наполняющей бачок. И опять воцарилась тишина.
Бернар был совершенно подавлен. Он не хотел иметь ничего общего со стариком. Сказанное тем пугало его. И все же он не смел отказать.
«Помогу ему и покину мир людей, – подумал он. – Окажу на прощание последнюю услугу человечеству, среди которого я жил все эти тридцать шесть лет».
– Я найду тебе нужные слова, Фарид, – сказал он решительно и посмотрел на старика. – Какими бы они ни были, я как можно скорее отыщу их. Но перед тем, как начать, хочу сообщить тебе, что я подмененный. Смерть мне не грозит.
Фарид промолчал. Бернар продолжал:
– Мне кажется, ты должен знать об этом.
– Спасибо, Бернар. Благодарю тебя от всей души. – Он повернулся к нему и улыбнулся.
– Вот только как же мне узнать твои слова?
– Понятия не имею. Это будут новые слова, не из прошлого, а из будущего.
– Начну сегодня же.

Гроза прекратилась, Париж нежился под ясным летним небом, чудесно благоухал чисто вымытыми дождем крышами домов и сырой землей. День выдался настолько удивительный, что люди застывали на месте и любовались: здания сияли, прохожие улыбались друг другу, деревья блестели листвой. Бернар сел на край фонтана, чтобы хорошенько обдумать случившееся и понаблюдать за происходящим вокруг. Над его головой в ярком свете солнца кружили голуби, порой раздавались радостные крики, заглушавшие даже ликующий шум воды. Радужные брызги долетали до его лица, но, несмотря на всеобщее природное ликование, Бернар мыслил очень ясно и живо.
«В происшедшем со мной заключается больше смысла, чем я склонен думать, – говорил он себе. – Сегодня началась новая эпоха моей жизни. Встреча с Фаридом скорее всего ниспослана мне самим небом».
И Бернар начал искать слона. Он читал граффити в метро, замечая такие выражения, которые ему никогда не попадались ранее. Провел два часа в музыкальном магазине, тайком вскрывая обложки компакт‑дисков и читая тексты песен альбомов, содержание которых, на его взгляд, могло иметь философский характер. Жадно вчитывайся в каждую рекламную листовку, которую ему давали на улице, и просматривал ряд за рядом многочисленные футболки, вывешенные в палатках около отеля «Бъюбург», лишь потому, что название брэнда было «Неологизм». Он просматривал журналы и комиксы, зашел в новый бар и, извинившись перед официантами, убиравшими со столов и готовившими заведение к вечернему открытию, попросил разрешения взглянуть на список предлагаемых коктейлей.
Задержавшись у газетного киоска, Бернар с волнением обнаружил, что газета «Пари суар» пишет о нем в своей передовице:

СЛУЖАЩИЙ БАНКА «САКС» ОКАЗАЛСЯ ПОДМЕНЕННЫМ
Он скрылся, оставив в недоумении жену и друзей. 

Бернар купил газету и быстро прочитал статью. В ней писалось о «горестном открытии» Клэр Грандами и последовавшими вслед за этим телефонными разговорами между представителями столичного бомонда, среди которых оказался начальник Бернара в банке «Голдман Сакс», который и передал эту информацию прессе. Сама Клэр отказалась давать интервью, однако в газете имелась её фотография с подписью «Опустошенная Грандами». Приводилось также высказывание Мишеля Лапорте, коллеги Бертрана по работе: «В банке к нему очень хорошо относились, и многие из нас считали возможным приглашать его к себе домой. Естественно, никто и не догадывался о его подлинной сущности. А теперь он просто исчез. Мы чувствуем себя обманутыми и преданными. Разумеется, инвестиции Дюсолье находятся в хороших руках, и его исчезновение ни в коей мере не отразится на сбережениях наших клиентов». Банк предоставил газете взятую из личного дела фотографию Бернара, на которой он изображен за компьютером, в строгом костюме, с торжествующим выражением лица. Сначала Бернар испугался, что его могут опознать по фотографии. Однако тут же успокоился, решив, что он не Бельмондо, а портреты в газетах редко дают представление о том, как люди выглядят в жизни.

Его поиски продолжались.
Бернар начал расспрашивать прохожих о новых словах, недавно услышанных ими. Он выбирал интеллигентных людей. Заикаясь, спрашивал их: «Вам встречались в последнее время новые слова, которые в какой‑то мере могут изменить взгляд на определенные вещи?» Люди приходили в замешательство и отрицательно качали головами. Он чувствовал, что его вопросы бессмысленны, и решил отказаться от практики прямых действии. Теперь Бернар довольствовался тем, что прислушивался к разговорам разных людей на улице, ожидая услышать какое‑нибудь необычное словечко. При этом он не испытывал ни малейшего смущения и не опасался, что его сочтут слишком любопытным. Голова Бернара была до предела забита фразами, произнесенными почти одновременно множеством разных людей.

Думал ли ты когда‑нибудь, что такое безнадежность? 
Быстрее, Мари, быстрее. 
Он говорит, что рыбы плавают в воздухе. 
Ты никогда не видел мобильник с такими функциями. 
Время закрытия. 
Не спеша, беззаботно. Как будто рыбы только этим и занимаются! 
Меня всегда интересовал вопрос, безопасна ли питьевая вода. 
Будущее пугает меня. 
Ты никогда не видела женщины счастливей меня! 
Никто никогда не говорит о том, что похороны стоят больших денег. 
Вы случайно не знаете, как пройти к катакомбам? 
Будущее в радужном свете. 

Бернар просиживал часы в кафе и бродил в местах торговли уличных продавцов только ради того, чтобы узнать, о чем беседуют люди; подслушивал разговоры у телефонных будок и входил в магазины электротоваров, где с экранов телевизоров беспрерывно лились потоки речи. Возле собора Нотр‑Дам какой‑то проповедник ежедневно обличал наш порочный век, приводил из Ветхого Завета примеры кар божьих, посланных людям за их грехи, и призывал всех одуматься, пока не поздно. Бернар стоял и внимательно слушал его речи.
Бернар был неутомим в своем поиске: исходил практически все улицы города, подолгу сидел на вокзалах и в парикмахерских, слонялся по магазинам, разговаривал с детьми и раввинами, туристами и нищими. Ни одно новое слово не пролетело мимо его ушей, он впитывал в себя каждое из них и тщательно анализировал. Однако пока не находил того, в чем так нуждался Фарид.
Наконец, когда уже наступила ночь, он вернулся в отель на Монпарнасе. Стари к лежал в той же позе, что и перед его уходом.
– Я прилежно искал слова, Фарид, но не нашел ничего подходящего.
– Тебе потребуется для этого много времени, Бернар. Не беспокойся. Попробуй поискать завтра.

День за днем Бернар продолжал начатое дело. Каждое утро он вставал рано, покидал гостиницу и направлялся в разные уголки города. Поиски приняли более систематический характер. Теперь он проверял два‑три района в день в номерном порядке, отправляясь от центра к периферии. И каждый день возвращался к Фариду, чтобы сообщить о тщетности своих усилий.

Прошло около двух недель после упомянутых событий, когда в газетах стали появляться первые сообщения о вспышке оспы. У шести человек – двух женщин, трех мужчин и одного ребенка – обнаружились признаки страшного заболевания. все они проживали в Париже, хотя и не в одном районе. Не существовало никаких объяснений тому, как болезнь, с которой покончили в 1973 году, могла вновь появиться в наше время.
Вес газеты опубликовали сообщения о напасти в один и тот же день, посвятив этой теме практически все полосы. В тактичной манере неупотреблением определенных терминов, подобранных советниками правительства из Министерства здравоохранения, давались медицинские списания признаков заболевания; людям объясняли, как следует обнаруживать симптомы болезни и какие меры необходимо предпринять, чтобы свести к минимуму угрозу заражения. Перечислялись также меры предосторожности, предпринимаемые правительством в целях предотвращения распространения болезни.
Власти действовали быстро. Опасаясь массовой паники среди населения столицы, они закрыли город еще до того, как новость стала достоянием общественности. Все дороги, ведущие в Париж, были перекрыты. Поезда перестали ходить, аэропорт не действовал. Пятьдесят тысяч солдат образовали оборонительное кольцо с целью пресечь все контакты между Парижем и остальной страной. В течение последующих дней власти занимались возведением мощной системы укреплений, не виданной во Франции со времен Первой мировой воины. Железные решетки установили и в подземных переходах, по которым можно было обойти заграждения, у всех выходов стояли часовые. Сену блокировали, на берегах появились военные гарнизоны. У граждан изымались частные самолеты. Покинуть город стало невозможно.
Об эпидемии оспы в Париже уже написано немало трудов, и изучение проблемы будет продолжаться еще не один десяток лет. Никто, кому пришлось жить в то время, не забудет ужасающих историй о хаосе, воцарившемся в городе. Сначала жители боролись исключительно за право покинуть город. Однако правительство не уступало, настаивая на том, что Франция обязана уберечь народы мира от распространения болезни, а для этого необходимо изолировать зараженное население. Однако такая политика не принесла должных результатов: люди шли на различные уловки, чтобы выбраться из города. Они пользовались связями в правительстве, в армии и полиции; искали уязвимые места в ограждениях и пытались совершить побег; предлагали невероятные суммы денег в качестве взяток чиновникам, которые, по их мнению, могли помочь им покинуть столицу. Особенно негодовали иностранные туристы – ибо болезнь чисто французская и не имеет к ним никакого отношения. Посольства окружали толпы разъяренных граждан с требованиями немедленно отправить их домой, но международное сообщество единодушно поддерживало решительные меры, принимаемые французскими властями, и протесты не приносили никаких результатов.
Через неделю нахлынула новая волна инфекции, и люди теперь думали уже только о болезни. Пятеро из шести первоначально заболевших умерли, успев заразить еще сто девять человек. Многие уже знали людей, имеющих отношение к зараженным. Шепотом из уст в уста передавались страшные истории об ужасах, которые несет с собой оспа. Рассказывали о женщине, остававшейся в полном сознании, в то время как её воспаленная кожа буквально рвалась на части, оставляя на теле лишь кровавое месиво. У одного подростка, почувствовавшего во время приступа лихорадки острое желание облегчиться, через анальное отверстие вышла кишка длиной в метр. На смену негодованию пришел ужас. Полки супермаркетов опустели, так как люди стали набивать дома припасами, стараясь сократить до минимума общественные связи. В течение нескольких дней торговля в городе практически прекратилась. Офисы и школы опустели, улицы выглядели странно: по тротуарам быстрым шагом передвигались люди в масках, старающиеся держаться как можно дальше друг от друга.
Именно тогда президент республики выступил по телевидению с обращением к нации.
– Братья и сестры, французы, – начал он доверительно, – я выражу общее мнение, если скажу, что впервые в жизни чувствую себя в такой степени обеспокоенным судьбой нашей страны и народа. Напасть, поразившая нашу красивую и любимую столицу, является одним из древнейших и наиболее опасных врагов человечества. Мы должны приложить все усилия и проявить все мужество, чтобы победить его. На протяжении истории страны мы не раз сталкивались с различными бедствиями, которые только закаляли нас. Мы переживали тяжелейшие испытания и выходили из них победителями. Уверен, что французы преодолеют эту беду.
Президент выразил искреннее сочувствие всем тем, в чьи дома проникла болезнь, и заверил, что страна разделяет их скорбь. В своей речи он неоднократно подчеркнул тот факт, что остается со своим народом в изолированном от всего мира городе. А затем перешел к практическим вопросам. Для сдерживания эпидемии, заявил он, будут приняты необходимые меры.
– Прежде всего надо ограничить всякие передвижения по Парижу. Многим людям будет нелегко с этим смириться, но осе же необходимо исключить появление на улицах зараженных, которые будут способствовать распространению инфекции. Далее, каждый человек должен пройти вакцинацию против оспы, тогда через несколько недель у граждан выработается стойкий иммунитет. Все это будет нелегко осуществить: в городе и окрестностях проживают около двенадцати миллионов человек, и нам придется завозить вакцину из Соединенных Штатов Америки, чей президент любезно согласился предоставить нам всю необходимую помощь. Мы уверены, что первые поставки начнут прибывать уже через семь дней; когда передвижения по городу прекратятся, мы без труда сможем начать прививки. После проведения в жизнь этих мер болезнь должна отступить. Мы победим ее.
Речь президента тем не менее ничуть не успокоила население. Более того, именно в тот вечер, когда прозвучало телеобращение, началась настоящая паника. По всему городу люди стали строить баррикады возле своих домов, чтобы защититься от эпидемии и насилия. Они укрепляли ворота садов и заделывали отверстия в оконных створках. Многие устремились на дороги в поисках пропавших друзей, и родственников. Нашлось немало и таких, кто решил на свой страх и риск предпринять решительные действия по искоренению причин болезни. Горожане считали бездомных бродяг наиболее вероятными разносчиками заразы, и их поисками по всему городу занялись группировки, состоящие из негодующих представителей среднего класса. В ходе одного из множества инцидентов, связанных с зачистками, женщины, достающие хлебные обрезки из мусорных мешков возле булочной, были без промедления забиты до смерти. Огонь стал весьма популярным инструментом очищения: группа молодых людей сожгла целый район в северной части города, обнаружив там пару дохлых кошек. Запылали мечети, ибо никто не верил в то, что эпидемию распространяли французы, и люди мигом забыли о расовой терпимости, начав преследовать иностранцев. Самые невероятные слухи распространялись со скоростью света. Говорили, что бактериями оспы заразили воду. После сообщений о том, что одна женщина заразилась оспой, пообедав в казино, жители стали нападать на все игорные дома. Количество жертв насилия на ранней стадии эпидемии превышало число погибших от самой болезни. А появление мертвых тел на улице лишь увеличивало страх заражения. Общая атмосфера хаоса вела к дикости, все чаше происходили изнасилования. Ощущение надвигающегося апокалипсиса усиливало не только стремление к самосохранению, но и желание разрушать и убивать перед лицом неизбежной смерти. О таких событиях не писалось в газетах, однако на время они стали новой повседневной реальностью, в которой приходилось жить большинству парижан. (Впоследствии, разумеется, проводились расследования с целью предать гласности все преступления против законности и порядка.)
Тем временем члены правительства и высшие военные чины сидели в затемненном зале с коринфскими колоннами и слушали доклады эпидемиологов. Они настаивали на постройке заграждений по всему городу, дабы остановить все движение и тем самым прекратить распространение эпидемии. Главный архитектор представил свой проект защиты Парижа: основные бульвары должны быть перекрыты железными заборами, разделяющими город на отдельные участки, внутри которых создастся плотная сеть более мелких заграждений. На огромной карте столицы вся эта защитная паутина выглядела очень красиво. «Слава Гусману», – проговорил кто‑то из присутствующих.
Правительственные чиновники сидели на большом расстоянии друг от друга.
Однажды вечером в номере гостиницы зазвонил телефон.
– Алло?
– Бернар? Это Даниэль.
– Как ты нашел меня? Я никому не говорил, где нахожусь. Каким образом тебе удалось разыскать меня?
– Ты же знаешь, у нас есть свои информационные сети. Послушай, я обращаюсь к тебе как к другу. Нам всем пора убираться отсюда. Возвращаться домой. Оспа распространяется, и ты прекрасно понимаешь, как опасна для нас такая болезнь. Оставь свои безумные затеи, Бернар, и уходи.
– Но почему ты еще здесь?
– Я не менее тебя привязан к этому миру. Однако я ухожу сегодня. Оставаться слишком рискованно.
– Я пока не могу уйти. Знаю, что веду себя глупо, но и сам толком не понимаю, что творю, Даниэль. Я занимаюсь одним делом и собираюсь довести его до конца. Пообещал помочь другу, который крайне нуждается во мне. Мне необходимо закончить работу. Ты можешь называть меня излишне сентиментальным или обремененным чувством вины – как угодно.
– Подумай хорошенько, Бернар. Если ты заразишься оспой, то уже не сможешь вернуться. Разве услуги, которые ты оказываешь человеку, стоят этого? Он все равно умрет – сейчас или потом.
– Я уже все решил для себя. В настоящее время я совершенно здоров. А через несколько дней мне уже не удастся ничего сделать для него, так как все движение по городу будет остановлено. Так что добьюсь я успеха или нет, мне все равно скоро придется уйти.
– Прошу тебя, подумай еще раз.
– Не волнуйся. Я все обдумал. Скоро мы встретимся с тобой.

Проснувшись утром, Бернар увидел, что Фарид выглядит еще хуже, чем раньше. Он не спал всю ночь, и его лицо очень опухло.
– Кажется, они начинают прорастать.
Бернар осторожно стянул со старика мягкое одеяло. Все верно – маленькие зеленые побеги пробивались сквозь кожу Фарида в самых разных местах. Отверстия, очевидно, причиняли бедняге боль: из них сочился гной, некоторые кровоточили.
– Они идут и через спину. Просто не знаю, как мне теперь лежать ночью.
Бернар принес из ванной туалетную бумагу и начал вытирать раны. Старик, похоже, смущался.
– Не беспокойтесь обо мне. Все хорошо, – сказал он.
– Все надо как следует прочистить, Фарид. В раны может легко проникнуть инфекция. Я куплю антисептические средства, а потом обрежу концы побегов. Тогда вы, возможно, уснете.
Он стал готовиться к новому дню поисков. А когда уже уходил, услышал тихие слова Фарида:
– Люди говорят, что каждый умирает в одиночку. Банальность, не так ли? Но я чувствую себя именно одиноким в предсмертный момент. Лежу тут целыми днями, пока вас нет, и ощущаю, как растения пускают корни в моих легких, оставляя все меньше и меньше места для воздуха. Я чувствую себя самым одиноким человеком в мире. Вы были так добры ко мне, Бернар. Но даже вы не представляете, какой ужас творится у меня в душе.
Бернар поспешил покинуть номер.

Улицы опустели. Мимо промчалось несколько машин без номеров. Иногда из какого‑нибудь дома выходил человек в маске, боязливо осматривался по сторонам и перебегал по улице до следующего подъезда.
Бернар свернул на улицу Вожирар, которая кишела военными, устанавливавшими высокие заборы по обеим сторонам.
Заграждения ставились так, чтобы люди могли передвигаться по тротуарам, но не заходили на проезжую часть. Промежуточную зону заполняли вооруженные солдаты в бронежилетах и масках. Военные растянулись в длинную линию и обрызгивали улицу антисептиками из канистр. Бронемашины и белые фургоны с надписью ВОЗ выстроились вдоль дороги.
«Надо идти быстрее», – размышлял Бернар. Пересечь улицу не представлялось возможным, и он направился к башне Монпарнаса. На покинутой людьми плошали, где замерли пестрые лошадки каруселей, а железные решетки уже перекрыли путь к станции метро, какой‑то человек установил лоток и продавал кофе. Он не носил маски и смотрел на Бернар а весьма дружелюбно, как будто и не подозревал об эпидемии. Цена оказалась непомерно высокой, как и на все продукты в городе, однако Бернара тронула обыденность происходящего, он решил отложить поиски на несколько минут и задержался у лотка. Он сел на пластмассовый стул с чашкой кофе в руках. И только потом обратил внимание на человека, сидящего рядом с ним.
– Здравствуйте, – галантно поприветствовал его незнакомец. – Отличное утро, не правда ли?
Человек был одет в прекрасно сшитый клетчатый пиджак с розовым шелковым галстуком. Его веселость казалась совершенно неуместной. У Бернар а возникло ощущение, что он уже где‑то видел его раньше. Он также потягивал дымящийся кофе.
– Да, утро замечательное, – согласился Бернар. Лето уже подходило к концу, но даже в столь ранний час было тепло, и на небе ни облачка.
– Что привело вас сюда, ведь этих мест избегают другие горожане, мой друг?
На широком смуглом лице незнакомца сияла широкая улыбка. На вид довольно пожилой, однако глаза живые и веселые.
– Ищу кое‑что. Стараюсь не замечать происходящего вокруг.
– А что вы разыскиваете?
– Слова, необходимые для моего больного друга. Он должен спокойно умереть.
– Знакомая проблема, – сказал человек. – Надеюсь, он умирает не от…
– Нет, у него другое заболевание.
– И как ваши успехи?
– Не знаю, – отвечал Бернар. – Честно говоря, я в замешательстве. Искал слова по всему городу, но пока так ничего и не нашел. А скоро вообще на улицу не выйдешь. Так что мне надо торопиться.
Незнакомец откинулся на стуле и посмотрел на небо. Потом заговорил, как бы обращаясь к чудесному утру.
– Полагаю, сегодня ваши поиски закончатся.
– Я найду то, что ищу? – взволнованно спросил Бернар.
Человек внимательно посмотрел на него.
– Все дело в том, узнаете ли вы эти слова. Может быть, они уже звучат рядом с вами.
– Неужели? Вам что‑то известно? Вы можете мне помочь?
Человек посмотрел на часы.
– Безусловно, я бы очень хотел оказать вам услугу, однако, понимаете, время бежит. Мне пора идти. Дела, знаете ли!
Он сделал последний глоток из чашки.
– Желаю вам удачи, молодой человек, и хорошего дня!
Незнакомец слегка поклонился и ушел.

Бернар шел по улице Вожирар в противоположном направлении от отеля. Повсюду гудели подъемные краны и стремительно возводились стальные заграждения. Где только власти набрали столько металлических заборов? Может быть, они хранились в загородных складах на случай возникновения подобной ситуации?
Солдаты в масках не обращали на него внимания. А кроме них, на улице не видно ни одной живой души. Людей и след простыл, лишь в том или ином окне верхнего этажа мелькнет порой на мгновение какое‑нибудь бледное лицо. Магазины закрыты, многие из них разграблены. В городе, похоже, ощущается острая нужда в брезенте. Навесы модных кафе и кондитерских лавок почти без исключения срывались самым наглым образом. Двери больницы на противоположной стороне улицы заперты, хотя в помещении горит яркий свет.
Исчезли люди, не стало слышно и слов. Нет газет, брошюр, даже граффити на стенах домов куда‑то пропали. Мусорные баки тоже убрали. Большинства рекламных щитов и вывесок не было на привычных местах. Остались лишь обозначения на скелете города: дорожные знаки, таблички с названиями улиц… Бернар на минуту задержался у почтового ящика, чтобы узнать время выемки писем.
Пришлось свернуть на бульвар Луи Пастера, так как далее проход по улице был полностью блокирован. Повсюду патрулировали военные, и царила мертвая тишина, только временами ворковали голуби.
Бернар поднял с земли испачканную фотографию семейной пары. Надпись на обратной стороне отсутствовала.
Пройдя вниз по бульвару, он увидел автомобиль, въехавший в витрину магазина. Засыпанная битым стеклом половина машины торчала на улице, другая скрывалась в помещении. На заднем сиденье спала пожилая женщина.
Внимание Бернар а привлекла книга, валявшаяся на огороженной части улицы. Он не мог достать ее. Возможно, она упала с балкона.
Бернар перешел рельсы, ведущие к станции «Монпарнас». Вагоны стоящего на путях поезда заняли какие‑то люди. На солнце сушилось выстиранное белье.
Вдалеке виднелось кладбище Монпарнаса. Он направился к нему. Ворота были открыты, и Бернар прошелся среди надгробий. Тихий порядок, царивший в прямолинейной метрополии мертвых, несколько успокоил его. Этот город не подавлял своими размерами. С любой его стороны виднелись здания Парижа: застройки семидесятых годов, башня Монпарнаса, ряд новых корпоративных небоскребов у Сены. А за ними… Что там такое? Кажется, шпили Министерства обороны. «Среди мертвых как‑то спокойнее, – подумал Бернар. – Возможно, здесь я найду нужные слова». И он начал изучать надписи на надгробиях, однако они тут же разочаровали его своей краткостью и монотонностью.

Скончался в возрасте пятидесяти двух лет. 
Покинул сей бренный мир 22 сентября 1927года. 
Любящий отец. 
Мир её праху. 
Скончался в возрасте девяти месяцев. 
Благочестивая женщина. 
Скончался в возрасте шестидесяти семи лет. 
Верный слуга Господа, своей страны и соотечественников. 
Моя любимая жена. 
Ушел в лучший мир. 
Скончался в возрасте двадцати трех лет. 
Покинул бренный мир. 
Наш любимый сын. 
Почил в возрасте семидесяти двух лет. 

На многих надгробиях лежал и цветы. Даже в такое смутное время люди не забывали об умерших родственниках, приходили и оставляли на могилах розы.
Он наткнулся на могилу Шарля Бодлера. На ней даже не было надгробного камня. Простая надпись гласила: «Помолись за них».
И здесь Бернар не нашел подходящих слов.

Вернувшись на Монпарнас, он понял, что заграждения, стоящие вдоль улицы Вожирар, соединились с теми, что шли вдоль авеню Дю‑Мен, перекрывая путь к отелю.
– Мне нужно попасть в гостиницу. Как мне туда пройти? – обратился он к военному.
– Наверное, уже слишком поздно. – Слова раздавались из громкоговорителя, прикрепленного к защитному костюму солдата. – Чем вы можете доказать, что живете здесь?
– Я остановился в отеле.
– Сожалею, но вам придется найти другую гостиницу. Район закрыт для прохода.
– Но там остался мой друг.
– Мы не можем выполнять все требования. Заграждения строятся для того, чтобы прекратить всякое движение. Найдите себе другое жилье. Чрезвычайное положение продлится всего несколько недель.
Бернар понял, что спорить бесполезно, и в тоске пошел к тому месту, откуда начал свой путь. Неужели Фариду суждено умереть одному, так и не узнав слов, которые он искал в течение нескольких месяцев? Бернар в отчаянии трогал железные заграждения, с негодованием глядя на военных в масках.
Вдруг за его спиной раздался голос.
– Добрый день. Мы встретились снова.
Бернар обернулся и увидел перед собой экстравагантно одетого человека, с которым беседовал утром.
– Вы нашли нужные слова?
– Нет, – смущенно пробормотал Бернар.
– Ну, ничего. У вас все впереди. Послушайте, мне кажется, вы не в себе. Могу я вам чем‑то помочь?
– Нет. Просто… – Бернар в отчаянии развел руками, – Человек, нуждающийся в словах, находится по ту сторону заграждений. Я не могу попасть к нему.
– Пойдемте. Вы преувеличиваете трудности. Следуйте за мной. Я только что проходил там.
И он повел Бернара туда, откуда тот пришел.
– Надо иногда думать головой. Не существует таких барьеров, которые нельзя преодолеть. Всегда можно найти какую‑то лазейку. Как, по‑вашему, солдаты возвращаются домой ночью? Вот сюда!
Они подошли к воротам, которые чудесным образом оказались не заперты.
– Проходите быстрей, пока никто не смотрит! Ну вот, отлично!
Бернар бормотал слова благодарности.
– Никаких проблем. Возьмите мою визитную карточку на случай, если я вам еще понадоблюсь.
Он церемонно вручил Бернару визитку.

Альберт Кенетт 
Вице‑президент компании «Син‑Тайм Инк» 
Франция 

– Звоните мне в любое время. И передавайте своему другу от меня сердечный привет!
Бернар обернулся, чтобы еще раз поблагодарить, но новый знакомый уже удалялся прочь, насвистывая какой‑то старомодный мотив.
Бернар подходил к гостинице с мыслями о старике. Вытащил из кармана визитку и обратил внимание на то, что стильный логотип не вполне соответствует консервативному внешнему виду. Перевернул её и прочитал:

«Син‑Тайм» 
Исследуем время, в котором прошлое и будущее 
существуют одновременно в настоящем 
«Син‑Тайм». Мировой бизнес‑процесс. 

«Звучит не очень обнадеживающе, – подумал Бернар. – Но все‑таки я обнаружил сегодня новые слова».
Он неуверенно поднимался по лестнице в номер. Фарид спал, Бернар разбудил его. Старик с трудом сфокусировал взгляд на лице молодого человека.
– Вы нашли что‑нибудь?
– Не так уж много. Вот моя находка.
И он показал визитку Фариду. Старик очень ослабел. Он посмотрел на карточку, затем закрыл глаза. Бернар был крайне разочарован.
– Слова не имеют никакого смысла, – воскликнул он с горечью в голосе. – Плохие слова.
– Все хорошо, – сказал старик. – Не волнуйтесь. – Он положил бледную руку на плечо Бернара. – Возможно, мы не всегда находим то, что ищем. Вы приложили много усилий. Я очень ценю ваши старания.
Он отвернулся.
– А теперь мне нужно поспать.
Бернар встал и посмотрел в окно. Наступил вечер, стемнело. Но в желтом свете виднелся полукруглый садик, в котором стояли собранные вместе старенькие стулья. Довольно трогательная картина. В приступе разочарования он разорвал визитку на части и бросил кусочки в темноту за окном.

Бернар проснулся рано утром. Свет едва пробивался сквозь шторы, стояла мертвая тишина. Впервые за долгое время он не знал, чем заняться.
«Пора уходить, – размышлял он. – Больше от меня не будет никакой пользы. Оставаться дальше в этом мире просто опасно, Надо бы позвонить старым друзьям и попросить их позаботиться о Фариде. А я должен подыскивать местечко, где можно оставить свое бренное тело».
Бернар повернулся к старику и вдруг, к своему ужасу, обнаружил, что того нет на месте. Он вскочил на ноги. Фарида не оказалось ни в ванной, ни в коридоре. Бернар натянул на себя какую‑то одежду. Мысли бешено скакали у него в голове. «Старик убежал, чтобы самостоятельно продолжить поиски. Он не мог уйти далеко. В его‑то состоянии. К тому же кругом воздвигнуты заграждения. Он, видимо, не хотел больше находиться со мной в одной комнате. Ведь я так подвел его. Он понадеялся на меня, а я разочаровал человека. Что‑то случилось ночью; он не хотел обременять меня своей смертью. Решил покончить жить самоубийством. Посчитал дальнейшую жизнь без нужных слов абсолютно бессмысленной». Бернар сбежал вниз по лестнице. Консьерж смотрел телевизор.
– Вы не видели моего друга? Старика. Он здесь проходил?
Консьерж, не отрывая глаз от экрана, рассеянно махнул рукой в сторону двери черного хода.
Бернар бросился к выходу и распахнул дверь, ведущую в сад, который он уже видел из окна номера. Побежал вниз по лестнице…
Фарид сидел на стуле в центре садика. Его лицо было обращено к небу, глаза закрыты. Руки спокойно сложены на коленях. Легкий ветерок шевелил его волосы.
Старик пел.
Бернар присел и с изумлением посмотрел на него. У Фарида слабый голос, он задыхается, однако пост страстно, и слова песни какие‑то загадочные. Он поет о смерти:

Смерть – не моя она и ничья.
Я начал умирать с рожденья
(родился ли я но своей воле?).
С тех пор смерть вечно маячит впереди.
Я умирал даже когда мечтал о том, кем стану в жизни.
Какой обман!
Я расцветал под сенью смерти
И, возмужав, остался прежним глупцом…

Бернар ничего не понимал, однако не мог отвести взгляда от старика, который пел, обращаясь к небу и постепенно сливаясь с песней.

Ничем я не владею в этом мире, но все – мое
Сей миг – ничто и все в одном сосуде,
И смерть сама – она моя иль нет?
Прошу тебя, мой друг по жизни, умереть со мной.
А я умру с тобой…

Бернар сам не понимал, как долго он слушал пение Фарида. Голос звучал тихо, но абсолютно спокойно и уверенно. Горничная из гостиницы вышла в сад развесить белье и тоже заслушалась песней. Наверху в окне какой‑то человек уже несколько часов наблюдал за стариком. Становилось жарко, однако Фарид не прекращал пение.

Ребенком я не думал о прошлом,
Не размышлял о том, кем ранее был.
Но будущее вспыхнуло призывным светом,
Я бросился к нему и понял – это лишь мираж и ночи.
Будущее – мрак.
Лишь прошлое таит в себе огонь и свет.
Я отвернулся от мира вещей и заглянул в пустоту,
Дабы увидеть там свою смерть.
Неужто надеялся я встретиться с ней до срока?
Затея не нова: я потерял к ней интерес.
Я устремился по пути времен и вдруг застыл
У града светлого былого,
Пытаясь постичь его умом
И упасть в распростертые объятия вечности.

Так прошел день и наступил вечер. Только глубокой ночью Фарид прекратил пение. Он с трудом дышал, но был полон жизненных сил.
– Что случилось, Фарид? – спросил его Бернар. – Что заставило тебя петь?
– Не знаю. У меня нет ответа. Может быть, все дело в тех словах, которые ты сказал мне. Или в разочаровании от отсутствия слов. Не знаю. Только теперь меня переполняют слова. Боюсь, я не успею произнести их все!
Фарид говорил, а Бернар слушал его. Стемнело, и пора было ложиться спать.
– Иди, Бернар, а я еще посижу здесь.
Бернар ушел, оставив старика в саду, и ночевал в номере один.

Город изменился до неузнаваемости. За два дня воздвигли сеть заграждений, и все передвижения по улицам прекратились. Пространства в отгороженных местах не хватало даже для короткой пешей прогулки, так что людям приводилось сидеть дома и ожидать развития событий. Все основные улицы города заняли армейские подразделения, и военные круглосуточно несли караульную службу. Днем грузовики с гуманитарной помощью подвозили запасы продовольствия и все необходимое к огражденным площадкам. Началась вакцинация. Солдаты в защитных костюмах и масках в сопровождении экипированного медперсонала переходили из дома в дом и делали прививки всем без исключения. Тем временем другие военные прочесывали улицы в поисках бездомных или беженцев. В те дни горожане со страхом ждали прихода новой волны эпидемии, присматриваясь к себе на предмет обнаружения признаков болезни.
На рассвете Фарид вновь начал петь. Закрыв глаза, он полностью уходил в пение, постигая глубокий смысл произносимых слов.
В течение дня многочисленные гости отеля и жители близлежащих домов стояли у открытых окон и слушал и старика. Иные даже спустились в сад и сели рядом с Бернаром. Людей одолевала скука: заняться абсолютно нечем, пойти некуда, все были поглощены голосом необычного певца. Никто не разговаривал и даже не шевелился. Все вокруг напоминало гнетущее затишье перед грозой.
Когда наступила ночь, Фарид обратился к Бернару:
– Не мог бы ты развести костер, мой друг? Прошлой ночью я очень замерз.
И Бернар зажег огонь прямо перед стариком. Всем это очень понравилось: некоторые зрители перелезли через стену, чтобы оказаться поближе к певцу. Молодая девушка вполголоса напевала песню, услышанную днем. Люди оживились.
– Знаменитый ученый заявил, что вирус оспы при благоприятных условиях может продержаться в канализации города лет сто пятьдесят. Вы помните взрыв бомбы возле Бастилии? Еще до начала эпидемии? Так вот ученый говорит, что в результате был высвобожден вирус оспы, покоившийся там с девятнадцатого века.
– Ерунда. Вирус – живом организм и нуждается в собственной среде обитания, которой может быть только человек. Вернее, множество людей. Современный город идеально подходит для этого.
– Дайте мне рассказать. В Париже есть похоронная компания, которая терпела большие убытки. Команда управляющих решила, что проблема заключается в рынке сбыта. Если бы уровень смертности в городе увеличился на несколько процентов, компания вновь начала бы процветать. Они провели исследование и призвали на помощь кого‑то из специалистов. К сожалению, план вышел из‑под контроля. Посмотрите, что происходит сейчас. Они этого не хотели.
– Вы все придумали!
– Уверяю вас, я говорю серьезно. Человек, который рассказал мне…
– Послушайте, во всем виновато правительство. Только оно могло спланировать такую ужасную вещь. Задайте себе вопрос: кто выиграет в результате подобного бедствия?
Шло время: днем старик пел, а ночью у костра велись беседы. Люди разрушили стены между дворами, чтобы собраться вместе и послушать удивительное пение. Они разбили клумбы посреди асфальта и посадили цветы, за которыми заботливо ухаживали. На месте кучи камней, деревянных сараев и мусорных баков появился сад.
На третий или четвертый день одежда Фарида уже не скрывала побеги, растущие из его тела. Они пробились через рубашку и зацвели, наполняя двор свежим ароматом. Бернар хотел обрезать их, однако Фарид не согласился. Растения пустили корни в земле, на которой сидел старик. Бернар вновь обратился к бедняге:
– Мне кажется, все‑таки стоит заняться растениями. Вы скоро уже не сможете передвигаться.
– Мне и не надо больше двигаться, Бернар. Я нахожусь там, где хотел быть, И мне уже недолго осталось.
Теперь люди посвящали все свое свободное время размышлениям о жизни и смерти. В песнях старика они видели смысл, который находил отклик в их душах и радостно вырывался наружу. Они с радостью слушали и размышляли, Бернар несколько раз звонил Клэр, дабы убедиться, что с ней все в порядке, но у нее дома отзывался только автоответчик. Ему хотелось вновь увидеть девушку и многое сказать ей, но никаких сообщений он не оставлял.
Как‑то вечером, закончив пение, Фарид прошептал Бернару:
– Идите сюда.
Бернар бросился к нему.
– Посмотрите вот на это.
Чудесный белый цветок красовался на длинном стебле, проросшем из пупка старика. На лепесток опустилась пчела и жадно начала пить нектар.
Многие люди теперь не верят, когда им говорят, что пение старика в саду продолжалось всего тринадцать дней. Казалось невероятным, что феномен такого масштаба, исполненный взрывной творческой энергии, длился всего две недели. Но Фарид пел ровно тринадцать дней. А на четырнадцатый умер.
Сначала его песни распространялись только по Парижу, что было вполне естественно. Люди томились без дела и размышляли о смерти – так что песни передавались от человека к человеку быстрее, чем вирус, Фарид не записывал текстов, слушателям приходилось запоминать слова и петь для других. Они собирались у заграждений и пели друг другу. Потом песни подхватывали люди на соседних огороженных участках и так далее. Песни стали гимнами этого ужасного времени; распространялись, правда, определенные идеи, а не сами тексты, часто слова, передаваемые из уст в уста, постоянно преобразовывались и изменялись. Особенно эффективно использовали этот прием рэпперы, выступая на импровизированных площадках перед публикой, ибо их стиль наиболее подходит для видоизменения и адаптации оригинала.
Некоторые обработанные веши в результате использования первоначальных песнопений привели к возникновению нового жанра, включающего в себя элементы детских считалок и высоколобой поэзии. Другие песни обязаны своим происхождением рэпперскому шедевру под названием «Тесак адвоката дьявола», в котором темы Фарида подвергаются осмеянию некими потусторонними голосами. Кое‑кто пытался записывать слова песен – многие еще помнят граффити, появившиеся тогда по всему городу и позволившие соединить отрывки текстов в нечто единое целое, – однако до сих пор не существует авторитетного издания произведений Фарида. Скорее всего такое вообще невозможно. Старик обладал столь неопределенной аурой, что никакая память не могла в точности сохранить ее. Люди говорили о саде, где он пел, как о мистическом месте и сами начали разбивать сады и собирались там, чтобы вспомнить его голос. Воображение горожан не знало разумных пределов: некоторые утверждали, будто все, к чему он прикасался, превращалось в цветы, которые, в свою очередь, излечивали от болезни. Иные считали старика посланником последних дней, так как он принес с собой гимны, бичевавшие прогнивший мир, и призывал народ покаяться. Надо помнить, что времена стояли жуткие, и все страдали от сильных стрессов. Тут уж не до объективных оценок.
Труднее понять внезапный интерес к поэзии Фарида – а зачастую к вторичным её вариантам, – вспыхнувший вдруг за пределами Парижа, да и во всем мире. Конечно, и в других странах люди с ужасом наблюдали за распространением оспы во Франции. Тем не менее трудно объяснить, почему представители разных национальностей с таким энтузиазмом восприняли эти тексты – особенно учитывая тот факт, что любовь к ним продолжалась и после того, как эпидемию остановили, а Париж вновь ожил. Переводы стихов на английский появились в Нью‑Йорке почти одновременно с их возникновением на улицах французской столицы. Целые группы американских поэтов и певцов соревновались друг с другом в мастерстве переработки оригинальных текстов. Большое внимание привлекла к себе никому не известная болгарка по имени Майя Спассова. Простая программистка сочинила чудесные стихи, вдохновленные песнями Фарида, на болгарском и английском языках. Надо все же помнить, что, несмотря на огромный всплеск творческой деятельности, издательства не поняли его суть и не смогли воспользоваться этим явлением. Более того, печатная индустрия и СМИ намеренно держались в стороне от происходящего и даже пытались препятствовать распространению поэзии Фарида. Си‑эн‑эн, например, охарактеризовала это явление как «культ смерти», а службам безопасности США было приказано следить за проявлениями среди населения интереса к французскому «движению». Итальянские власти обвинили коммерческий «Сад поэзии» в Милане в подстрекательстве к мятежу и закрыли спустя два дня после начала его деятельности. По всему миру закрывали веб‑сайты, пропагандирующие песни Фарида. Теперь все это кажется непонятным, но тогда в мире царило нечто странное, суть которого мы еще до конца не осознали и сегодня.
Наверное, необходимо вновь напомнить следующее: все случившееся впоследствии ставит под сомнение даже саму возможность физического существования человека по имени Фарид, а также восстановления простейших деталей, связанных с последними судьбоносными днями его жизни.
Тем не менее, нам хорошо известно, что на тринадцатый день пения он продолжал размышлять на тему жизни и смерти. Жизнь в его притчах делилась на две части, а место смерти находилось между ними. Смерть – это срединная точка существования: бренному телу требуется столько же времени для становления, сколько и для разложения и превращения в ничто. В теле рождается дух, он борется с земным притяжением, подобно воздушному шару, который рвется ввысь, но ребенок держит ниточку и не пускает его. Так и человеческий дух постоянно старается освободиться от бренного тела. Но и он обречен на гибель, оставаясь живым лишь в памяти людей (подобным же образом одежда умершего, отданная бездомному, продолжает обогревать и защищать от ненастья).
Фарид повествовал о разложении тела и духа. Он пел о том, что жизнь началась в процессе соединения двух пылинок, создав скелет, впоследствии обросший бренной плотью, в которой неожиданно поселился высокий гордый дух, став вершиной человеческого существования. Первоначально дух парил в горних высях и гордо взирал оттуда сверху на людскую юдоль. Постепенно он слился с телом, и возник благотворный союз. Однако в присутствии смерти происходит разделение духа и плоти, и тогда приходит конец человеческому существованию.
Пение измучило и истощило старика, К тому времени Фарид уже пустил в землю крепкие корни, и его окружала буйная растительность: кожа на груди и спине лопнула, наружу проросли ветви толщиной с руку. Он с трудом дышал. Страшные боли мучили старика. Наступила ночь. И тогда он обратился к Бернару:
– Не могли бы вы переночевать сегодня рядом со мной? Я чувствую, что конец мой близок.
– Конечно, – ответил Бернар. Он подкинул дров в костер и примостился среди корней и веток, обняв высохшее тело Фарида.
Проснувшись, когда уже совсем рассвело, Бернар почувствовал, что задыхается.
За ночь вокруг него выросло множество растений, и он не мог двигаться. Они росли вокруг его шеи и ног; оплели верхнюю часть тела, сковали руки. Из Фарида во все стороны тянулись ползущие вьюны и цветы, приводя в восторг жителей близлежащих огражденных пространств своим божественным ароматом.
– Фарид, – со страхом прошептал Бернар. – Помогите мне! Я в плену у растений. Они разрослись вокруг меня. Нужно обрезать их корни. Сломайте их и помогите мне!
Бернар пытался разбудить Фарида, однако старик бредил и ни на что не реагировал. Хотя его руки были крепко привязаны к телу, он стал кое‑как ногтями ломать стебли. Сердце билось учащенно, им овладела паника. Стебли были толстые и прочные, словно проволока. Бернар беспомощно дергал ногами и звал на помощь, однако его никто не слышал. Постепенно рукам стало свободней, и работа пошла быстрей. Наконец Бернар у удалось вытащить из‑под себя древесное волокно. Длинные, переплетающиеся, бледные от отсутствия воздуха растения. Тем не менее, он по‑прежнему не мог двигаться.
Тело Бернар а полностью соединилось с телом Фарида. Он был не в силах оторваться от старика.
«Пора покинуть этот мир. Тело мне больше не нужно. Я должен оставить его».
Чувства переполняли Бернара от избытка происходивших событий. Он не подготовился должным образом к уходу, да и жалел своего нового умирающего друга. И все‑таки взял себя в руки – инстинкт самосохранения возобладал над эмоциями. Бернар вспомнил о своей необычной природе. И начал освобождаться от бренной оболочки, набираясь духовной энергии.
Но дело как‑то не ладилось. Ему не удавалось выйти из тела. Какая‑то необъяснимая сила держала Бернара, навалившись мертвым грузом на его дух, и лишала возможности вернуться к своим истокам. Фарид пришел в себя и посмотрел на него ясным взглядом.
– Наши души, Бернар, также слились. Словно две капли на окне. – Он захрипел – Я не хотел этого. Простите меня.
Бернар весь задрожал от страха.
«Я умру», – подумал он.
Бернар начал кричать, умолять старика, как будто тот мог чем‑то помочь ему. Находясь в каком‑то полуобморочном состоянии, он лихорадочным шепотом уговаривал Фарида:
– Вы не можете взять меня с собой: я не смогу умереть вашей смертью, мне предстоит жизнь вечная!
Однако Фарид уже не понимал его слов, да и Бернар все больше слабел. Он прилагал последние усилия, отчаянно пытаясь освободиться от растений и чужой плоти. А старик лежал тихо и абсолютно неподвижно. Их тела теперь слились в одно и стремительно лишались жизненных сил. Бернар стал лишь извивающейся частицей большего существа, обреченного насмерть. Когда же исчезли последние преграды между их душами, умиротворенность Фарида передалась ему, и он затих рядом с умирающим.
Старик прошептал, не открывая глаз:
– Наконец‑то я не умираю в одиночестве.
На ресницах его закрытых глазах стояли слезы. Поток впечатлений, ужасных и чудесных, наполнял сознание Бернара. Они удивляли его своей полнотой, будто целый мир предстал перед ним. Так вот в чем суть умирания. Словами он не мог этого выразить.
Сознание затуманилось, и лишь тихий звук еще соединял Бернара с миром. Он слышат бормотание Фарида:
– Вы видите? Там повсюду рыбы. Они плывут по небу.
– Да, – отвечал Бернар слабым голосом, словно звучащим в продуваемом ветром туннеле. – Я вижу их. Так много рыб.

Женщина зевнула и переместилась со стула на пол. Устраиваясь поудобней, подложила под голову большую сумку. Стояла глухая ночь. Вчерашний день казался далеким прошлым, а завтрашний неопределенно маячил где‑то в сумрачном будущем. Сон соблазнительно свернулся у берегов «определенности и уверенности», но его вдруг накрыла волна и утащила в теплую глубину пучины неизвестности. Усталость влияла на сознание: не совсем ясно, то ли летучие мыши проносятся за окном, то ли мерещатся темные пятна… Какой‑нибудь неопределенный рисунок на кирпичной стене или тень необычной формы заведут вас в лабиринт долгих размышлений, а любое лицо может вдруг напомнить старого знакомого.
Начался новый рассказ, и люди вновь собрались в кружок, чтобы послушать рассказчика.

Сделка в подземелье
Одиннадцатая история

Часть первая

В маленьком городке Верхней Силезии под названием Бытом, где прекратили работу все шахты и люди страшно обеднели, жила одна семейная пара, которая ждала рождения ребенка. Жена радовалась, а муж негодовал.
– Что случилось? Ты перестала принимать противозачаточные таблетки? Что ты со мной делаешь? – кричал он в гневе. – Мало того что я уже три года сижу без работы и живу подачками добрых людей? Разве непонятно, что я неудачник? Так тебе нужно еще родить ребенка, чтобы о нашем бедственном положении узнал весь мир?
Он настаивал на аборте, хотя операция стоила немалых денег. Жена отказывалась. По всей видимости, она хотела иметь ребенка, но скрывала свое желание, придумывая всякие оправдания.
– Аборты не разрешаются законом, Виктор, и ты это знаешь не хуже меня. Кроме того, я никогда не пойду против воли святой церкви.
В течение всех девяти месяцев беременности жены сдерживаемое ранее недовольство мужа и его злость на весь мир выливались на будущего ребенка. Он перестал встречаться с друзьями и начал пить в одиночку. Как‑то вечером, незадолго до рождения ребенка, он напился и в гневе пытался столкнуть жену с лестницы, чтобы у той произошел выкидыш. Однако женщина оказалась довольно проворной, увернулась от него и вскоре родила девочку.
Ребенок родился сильным и здоровым, с родинкой на шее в виде креста, что лишь увеличило веру матери в судьбу. Она назвала девочку Катей.
А гнев отца, который изливался теперь на живого человека, лишь усилился. Он так яростно ненавидел дочь, что не мог ни есть, ни спать. Как может мужчина жить в одном доме с нежеланным ребенком, являющимся ему прямым укором? Он стал думать о том, как бы избавиться от девочки.
Однажды, когда Кате было около года, мать, которая теперь иногда оставляла её дома одну, поехала навестить заболевшую родственницу. Как только женщина вышла из дома, муж уложил ребенка в картонную коробку, проделав в ней заранее несколько отверстий, и прикрепил к руке дочери записку следующего содержания:

Она нам не нужна. 
Ее имя Катя. 
Позаботьтесь о ней, если у вас есть деньги и желание. 

Крадучись, он вышел из дома с коробкой под мышкой, прошмыгнул через разваливающиеся ворота и поспешил на одну из покинутых шахт, где стоял нагруженный углем поезд. Убедившись, что никто его не видит, взобрался в вагон, разгреб уголь и поставил там коробку. Потом опять оглянулся и, увидев, что поблизости никого нет, бросился к дому, где тотчас открыл бутылку водки и развалился на диване, наслаждаясь тишиной и покоем.

Жена вернулась к вечеру, и муж полностью подготовился к её приходу, причем спиртное лишь помогло ему сыграть свою роль более убедительно. Он распахнул дверь, изображая паническое состояние, что сразу же напугало ее, ибо он обычно не проявлял никаких признаков волнения по поводу всяких происшествий, пусть даже и очень серьезных. После он стал сбивчиво рассказывать о случившемся.
– Я покормил ее, вышел, прихожу – в доме ни звука… думал, она спит… подошел к кроватке… её там нет… окно…
Он показывал жене пустую колыбель и разбитое со стороны улицы окно. Жена едва держалась на ногах от потрясения, но муж бросился к ней, обнял и горько заплакал.
Преступление поразило городскую общественность. Полиция допросила соседей, местных владельцев магазинов и водителей автобусов, однако никто не предоставил сведений, могущих привести к опознанию таинственного похитителя. Врачи утверждали, что никто из детей до двух лет, отданных на попечение в приют, не имел на шее пурпурной отметины в виде креста. На автобусных остановках и в церквях появились объявления с описанием примет пропавшего ребенка. Но поиски не принесли никаких результатов. Мать Кати вопреки здравому смыслу не могла простить мужу то, что он не присмотрел за девочкой во время её отсутствия. На исповеди она призналась в этом священнику. Тот мягко пожурил ее.
– Ну, не будьте так жестоки к мужу. Всем нам известны его недостатки, и если бы не он, а кто‑то другой присматривал за ребенком в тот день, трагедии не случилось бы. Но вы не должны мучить себя подобными мыслями. Обвинения в его адрес не вернут вам Катю. В конце концов, он ведь страдает не меньше вашего. В такое тяжелое время вы должны как никогда любить и поддерживать друг друга.
То, что муж страдает от потери дочери, казалось всем абсолютно бесспорным. Он покончил с отшельничеством и вновь начал пить в компании друзей. И получал большое удовольствие от сочувствия, с которым товарищи относились к нему. Входя в бар, он притворно сгибался, словно под тяжестью гнетущей беды, и посетители молча расступались, чтобы дать ему место за стойкой. Они трепали его по плечу и подавали незаметно знак бармену, чтоб тот принес его любимую выпивку. Виктор мало говорил, но много пил.
Поздно вечером друзья помогали ему добраться до дома, и он сердечно прощался с ними у порога.
– Огромное вам спасибо. Вы не знаете, что значит для меня наша дружба в такое… ужасное время.
Муж заботливо и с любовью относился к жене, порой впадая в меланхолическое состояние и удивляя её своей унылой нелюдимостью.
«Во всей этой грустной истории есть по крайней мере один положительный момент, – размышляла женщина в те минуты, когда тоска не слишком сильно угнетала ее. – Выходит, в черные дни я могу все‑таки положиться на мужа».
Но такие мгновения случались нечасто. Боль от потери любимой дочери с крестом на шее редко отпускала мать и становилась все невыносимей.

Новости из городка редко доходили до центральных газет. Может быть, в силу этих причин никто не соотнес находку в угольном вагоне, остановившемся в Катовице, за пятьдесят километров от Бытома, с пропажей ребенка в несчастном семействе.
Разумеется, записка, прикрепленная к руке девочки, не способствовала проведению каких‑либо расследований. Итак, рабочий, обнаруживший девочку в перепачканной углем коробке (слава Богу, что так случилось! – ведь малютка могла бы легко погибнуть во время выгрузки из вагона), нашел ей пристанище в доме своей сестры и её мужа, которые не имели детей и очень переживали по этому поводу.
Сначала их беспокоил крест на шее ребенка.
– Жуть берет при виде такого, – говорили родственники новой матери, когда все семейство собралось вокруг кухонного стола, куда поставили коробку, привезенную со станции. Однако страхи вскоре прошли, и ребенка стали считать родным в новом доме.
Человек, которого Катя теперь называла отцом, служил страховым агентом и каждый день уходил на работу с пакетом, в который заботливая жена упаковывала ему обед. Она также не забывала нежно поцеловать его перед уходом. Женщина старательно ухаживала за небольшим милым домиком и зарабатывала кое‑какие деньги пошивом одежды. Теперь она, разумеется, посвящала большую часть своего времени заботам о маленькой Кате, которую полюбила, как родную дочь.
Катя росла умным, но замкнутым ребенком, не всегда отвечая взаимностью на любовь родителей. Вежливая и уважительная, она любила в выходные пойти с папой и мамой пообедать на главную площадь города перед гостиницей «Варта», но не чувствовала себя родной в новой семье и не хотела притворяться.
По вечерам после школы Катя помогала матери. Девочка проявила склонность к этому мастерству. Сначала она просто исправляла порванные швы. Заметив, как талантливо девочка делает свою работу, мать стала доверять ей более сложные вещи. Вскоре, будучи еще подростком, она сама начала шить рубашки и платья. Катя умела так взглянуть на человека, что сразу запоминала форму фигуры, текстуру, нарушение симметрии, индивидуальные отличительные особенности, и в силу этого сшитая ею одежда всегда подходила заказчику и радовала его, так как полностью соответствовала его характеру. Катя способствовала процветанию бизнеса матери. Заказы поступали постоянно в больших количествах, и у девочки уже просто не хватало времени делать уроки.
Однажды какая‑то женщина попросила её сшить ей покрывало. Они с мужем собирались справить сороковую годовщину свадьбы, и она решила по этому случаю приобрести нечто необычное.
– Люди очень хвалят вас, – обратилась она к матери с дочкой, угощая их кофе у себя в гостиной, где на полу лежала старая собака. – Мне нужно самое лучшее качество. А уж заплачу я вам хорошо.
Катя почти не слушала женщину. Она бродила по комнате, рассматривая вещи и прикасаясь к ним. Девочку заинтересовали старые фотографии мужа и жены. На одной они совсем молодые стояли радом, явно смущаясь, а на другой около них уже находились три долговязых мальчугана. На черно‑белых фотографиях шестидесятых годов появлялись новые персонажи. Катя внимательно рассматривала их. Все больше семей отпочковывались от первоначальной пары и жили уже собственной жизнью. Появлялись внуки и правнуки.
– Можно посмотреть вашу кровать? – спросила вдруг девочка, перебив хозяйку дома.
– О, полагаю, вам надо измерить ее, – воскликнула пожилая женщина. – Я об этом и не подумала.
Они поднялись по лестнице. У двери хозяйка смущенно улыбнулась и хотела сначала прибрать в комнате, однако Катя вошла туда вслед за ней и увидела разбросанное белье и неубранную постель.
– Обычно я навожу здесь порядок с самого утра, – пыхтела дама, – просто сегодня забыла в связи с вашим приходом.
Катя села на кровать и надолго задумалась. Обе женщины вопросительно смотрели на нее.
– Ты хочешь измерить кровать?
– Нет.
В тот же день Катя приступила к работе. Она сшила большое покрывало из мягкой светлой хлопковой ткани с подбивкой. Затем начала работать над рисунком. Она замыслила большой яркий коллаж, изображавший заказчицу и её мужа стоящими среди домов с печными трубами, а над их головами в густой зелени деревьев сидят птицы, прыгают белки и весело летают пчелы. На муже белая рубашка и черный жилет, как на фотографиях. Он держится гордо и осанисто, словно средневековые польские короли на церковных фресках. На жене – затейливо расшитая блузка и юбка. Одной рукой она прикасается к стволу дерева, и, несмотря на всю её солидность, в ней чувствуется некая женская легкомысленность. У их ног, на земле, покрытой вереском и маковыми цветами, стоит миниатюрный домик, скопированный Катей с оригинала. Он немного приукрашен, но вполне узнаваем. Сбоку от него находятся две кофейные чашки, из которых они пили в то утро, а на другой стороне забавно изображена собака. Живописная картина обрамлена яркими цветами, для изображения которых Катя использовала золотую нить в стиле силезских вышивальщиц.
Изделие поразило заказчицу.
– Я хотела что‑то более традиционное, – нахмурилась она. – Я там не похожа на себя. Теперь я гораздо старше и не ношу такую яркую одежду! Но работа в целом очень хороша. Надеюсь, зимой нам будет тепло.
Она щедро заплатила портнихам, и они отправились домой.
Через несколько недель до Кати и её матери стали доходить слухи о сшитом покрывале. Говорили, что, отпраздновав юбилей совместной жизни, пожилая дама и её муж обрели спокойный и глубокий сон под новым покрывалом. Они больше не просыпались ночью и даже почувствовали друг к другу половое влечение, о котором уже давно забыли. Теперь во всех кафе Катовице люди говорили только о покрывале Кати и её чудесных лечебных свойствах. Вскоре на девочку посыпались новые заказы.
Покрывала стали основой семейного пошивочного бизнеса. Они отвергли другие заказы и стали заниматься только покрывалами, за каждое из которых просили теперь сотни злотых. Заказчики приходили в полной уверенности, что покупают не просто постельные принадлежности: их беседы с Катей носили характер терапевтических сеансов, во время которых они изливали ей душу, а она с умным видом внимательно слушала клиентов и не перебивала. Покрывала Кати грели ночью и несли облегчение людям: лечили бессонницу, помогали от застарелых хронических заболеваний, возвращали любовь пожилым семейным парам, а тем, кто уже давно отчаялся завести детей, посылали ребенка.
Родители Кати с восторгом наблюдали за успехами своей замкнутой дочки. Однако её деятельность внушала и беспокойство, они считали опасным проявление необычных способностей в столь раннем возрасте. Как она может лечить взрослых людей? Этого они не могли понять.
Однажды, когда Кате было около восемнадцати лет, она осталась дома одна и от нечего делать стала рассматривать вещи родителей. В глубине шкафа она нашла картонную коробку с грубо проделанными дырочками по бокам. Девушка открыла её и увидела там записку следующего содержания:

Она нам не нужна. 
Ее имя Катя. 
Позаботьтесь о ней, если у вас есть деньги и желание. 

Коробка и записка все рассказали ей, в дальнейших пояснениях она не нуждалась. Катя не расстроилась, лишь получила подтверждение того, о чем смутно догадывалась ранее. Просто теперь её догадки получили подтверждение.
Не сказав родителям пи слова о своем открытии, она спустя несколько дней заявила им, что уезжает в Варшаву. Они с грустью восприняли это сообщение, так как боялись за девушку: всякое могло произойти с человеком в большом и непривычном городе. К сожалению, они не в силах были передать свою тревогу дочери, которая уже достигла совершеннолетия и научилась полностью обеспечивать себя. Как они могли удержать ее? Девушка завершила свои необычные заказы, собрала вещи – и родители молча повезли её на вокзал. Отец внес сумку в вагон и поставил её на верхнюю полку. Мать обняла дочь и протянула ей пакете бутербродами, фруктами и конфетами. Катя махала им из окна вагона, нежно улыбаясь отцу и матери, которая с трудом сдерживала слезы. Некоторое время они шли за отходящим поездом, посылая вслед дочери благословения, а потом исчезли из виду.

У Кати накопились кое‑какие сбережения, и она сняла небольшую квартирку в центральном районе. Жилье стоило дорого, но девушка хотела жить в той части города, где люди готовы были хорошо платить за её работу. Несколько дней она занималась исключительно исследованием города: заглядывала в оперу и модные магазины; гуляла по парку, где воскресным утром пианист играл ноктюрны Шопена у подножия статуи великого композитора; покупала кастрюли и вешалки для одежды у уличных торговцев; бродила по старому городу и угощалась пивом в дешевых барах возле университета.
Потом пришла пора заняться делом.
Катя захватила с собой список людей, готовых помочь ей на первых порах. Она навестила их и показала, на что способна. Многие с радостью купили мелкие изделия или по крайней мере сообщили о ней друзьям. Осмелев, девушка в три раза увеличила цены, которые мать запрашивала в Катовице, и заказчики охотно платили ей такие деньги. Вскоре у нее появились многочисленные заказы на блузки, покрывала, наволочки и половые коврики.
Катя занималась практически тем же, чем и раньше, только теперь на работу у нее уходило гораздо меньше времени, а результаты превосходили все ожидания. Вскоре Варшава уже не могла жить без её покрывал, а по городу поползли слухи о целительных свойствах изделий Кати. Она постоянно поднимала цены, новые заказы поступали быстрее, чем она успевала справляться со старыми. Девушка переехала на другую квартиру в том же доме. Здесь у нее появилась еще одна комната для приема заказчиков. Теперь Кате было просто необходимо подолгу беседовать с ними, ибо жители Варшавы склонны детально обсуждать свои проблемы, на что порой уходит не один час. Катя заверяла клиентов, что все понимает. Они же считали себя обязанными платить за сеансы самоанализа.
Чаще всего заказчики жаловались на бездетность. С детства слыша предостережения о том, что секс с мужчинами непременно ведет к беременности и вечному стыду, Катя считала, что дети рождаются сразу же после полового акта, её удивляло, что родить ребенка не так просто. Она слушала рассказы мужчин и женщин, многие из которых были лет на двадцать старше ее, о своих интимных проблемах – чрезмерной усталости и как следствие половой апатии, вагинальном сухости, плохой насыщенности спермы. Мужчины говорили ей о том, что не способны достичь оргазма, женщины жаловались на бесплодие. Они к тому же наслушались глупых предрассудков: «У меня слишком маленький член» или «Моя матка испытывает аллергию к сперме!». Она запоминала истории о всякой вычурной технике, к которой прибегают люди до, вовремя или после полового акта, дабы способствовать зачатию ребенка, и при этом хранила гробовое молчание, что вселяло в заказчиков надежду на то, что они не напрасно тратят деньги.
Казалось бы, недуги не поддавались лечению, но целительное воздействие её покрывал не прекращалось. И чем больше Катя совершенствовала свое мастерство, тем эффективней становилось действие её товара. Клиенты поражались переменам, происходящим с ними; они молодели, чувствовали легкость и радость… Они рассказывали друзьям о чудесной мастерице с рвением обращенных в новую веру. И Катя стала хорошо жить.
Иногда она звонила родителям и рассказывала о своих успехах. Те очень гордились дочерью.

Однажды Катя пошла в супермаркет за покупками: чулки, молоток и гвозди, нож для резки мяса. При оплате в кассе девушку поразил вид кассира. У него была бледная кожа и темные волосы. Его необыкновенная красота мгновенно и совершенно неожиданно покорила сердце девушки. Чего только стоили его великолепные руки, клавшие нож и другие вещи в её сумку. Катя в туманящем голову восторге смотрела на него и с трудом поняла, что он говорит.
– Сорок шесть злотых девяносто семь грошей.
Она дала ему купюру в пятьдесят злотых и с замиранием сердца смотрела, как красивая рука берет в кассе сдачу. Передавая мелочь, он слегка коснулся её руки. Катя была покорена. Она вышла на улицу, но тотчас вернулась.
– Вы хотите пойти на танцы? – пробормотала она.
Эти слова несколько удивили молодого человека.
– Конечно. То есть почему бы и нет?
– Когда у вас выходной?
– В воскресенье.
– Пойдем в субботу вечером.
– Хорошо.
– Как тебя зовут?
– Петр.
– Дай мне твой номер телефона. Я позвоню.
Они встретились в субботу. Катя не знала, куда можно пойти потанцевать, и обратилась за советом к Петру. Он предложил сходить в один уютный подвальчик недалеко от вокзала. Молодые люди встретились у входа и пожали друг другу руки. Катя нервничала и не могла произнести ни слова.
– Пойдем в бар? – спросил Петр.
Они спустились вниз по лестнице. В зале с низким кирпичным сводом собралось много молодежи. В одежде было слишком жарко. Они сняли куртки и свитера и положили их в углу. Петр остался в одной футболке, и его красивое тело светилось в голубых огнях дискотеки. Они заказали пиво и стали искать, где бы примоститься: подвал состоял из лабиринта комнат, соединенных одна с другой арками проходов, и повсюду, касаясь телами, танцевали молодые люди. Музыка звучала громко, словно призыв к рождению нового сияющего города, проникала внутрь волнующими звуками будущего. Катя шла за Петром, который неплохо ориентировался в толпе. Они не разговаривали – громкая музыка все равно заглушала бы их голоса, но ощущение близости окрыляло Катю. На сцене появилась рок‑группа. Молодые музыканты, ровесники Кати, пели то на польском, то на английском. Казалось, Варшава становится столицей мира. Вокалисты, парень и девушка, успешно глумились над толпой, высмеивая невежество молодежи. Они молниеносно обменивались точными фразами, в которых звучала подлинная поэзия, безупречно соответствующая танцевальному ритму мелодий. Любая пауза использовалась для того, чтобы придумать что‑то новое и как‑то оживить представление. Теперь низкие своды подвального помещения исчезли, и распахнулось ночное звездное небо, располагающее к размышлениям и гонящее прочь страх.
Катя и Петр смотрели на одного прекрасно танцующего парня. Его тело превратилось в упругий мяч, он дергался и вибрировал вместе с музыкой, став с ней единым организмом. Он прыгал, трясся и метался в разные стороны. Плоть стала олицетворением электронного звука.
Песня кончилась, и танцор вновь превратился в человека, обливающегося потом. Он увидел, как смотрят на него, и улыбнулся. Во время затишья юноша подошел к девушке и сказал, указывая на её родинку:
– Круто.
А потом лизнул её языком.
Катя высунула свой язык, чтобы подразнить парня. Петр засмеялся. Опять заиграла музыка, парень предложил станцевать вместе, но им было трудно с ним соревноваться. Вскоре они покинули заведение.
На улице молодые люди сбросили куртки, прохлада ночи освежала их разгоряченные тела. Музыка все еще звучала в ушах, заглушая городской шум. Петр раскраснелся и непрестанно улыбался.
Катя повернулась к нему.
– Пока. Хорошо провели вечер.
– Пока.
Катя взяла его за руку и поцеловала в щеку долгим поцелуем. Потом они расстались.

Впоследствии Катя не знала, что думать по поводу этого поцелуя. Несомненно, он родился из страстного желания. В краткий миг она изливала всю свою нежность к молодому человеку – все это так. Однако в поцелуе воплотилась еще одна сторона жизни, не такая явная, и для неё поцелуй был важен не как выражение любви, а как инструмент для изучения, нечто вроде стетоскопа, столь необходимого врачу.
Она целовала Петра не ради самого поцелуя, а изучая его – точно так же, как исследовала своих клиентов.
Девушка точно не знала, стоит ли пользоваться знаниями, приобретенными таким образом. Катя чувствовала себя неуверенно и зябко в новом мире, куда её влекла страсть. Она могла описать его лишь одним словом, произнесенным вслух, – ЛЮБОВЬ. Но почему, спрашивается, ей нельзя полностью отдаться этому великому чувству?
Вскоре Катя соблазнила милого, но безвольного Петра, и они стали любовниками. Все шло очень хорошо, и молодые люди стали жить вместе. Им нравилось рассказывать друг другу о том, как они жил и до той знаменательной встречи. Смотрели французские фильмы, гуляли по старому городу до самого утра, читали книги по истории и современному искусству, ели суши – им понравилось, и пробовали пить американский холодный чай, но сразу от него отказались. Оставаясь наедине с собой, Катя часто ловила себя на том, что улыбается широкой счастливой улыбкой. Теперь она была полностью довольна жизнью.

Шло время, и вот однажды к Кате пришла незнакомая женщина.
Совсем не старая, ей, по‑видимому, не было еще и пятидесяти, а выглядела она еще моложе. Только волосы на голове поседели. Она носила очки с большими стеклами и держала при себе связку ключей, которую во время разговора положила на стол между собой и Катей. Брелок сделан в виде глаза, который вращался внутри маленького стеклянного глобуса.
– Меня зовут Магда. С некоторых пор меня очень интересует ваша работа. Я вижу, какое влияние вы оказываете на варшавян. Мало кому удается так глубоко проникнуть в сознание людей. А вы ведь так молоды… У вас редкий талант. Я просто восхищаюсь вами.
– Благодарю.
– Тем не менее молодость является также серьезным недостатком. Вы не понимаете, насколько велик ваш дар, и не знаете, как правильно им пользоваться. Сейчас вы достигли неопределенного инфантильного равновесия: доставляете людям радость, а взамен получаете вознаграждение и пользуетесь признанием. До настоящего момента все шло вам на пользу: вы отточили мастерство и нашли свое место в столице. Но пора взрослеть, Катя! Неужели вы хотите навеки остаться в памяти поставщицей красивого убранства? Так можно растратить свое дарование. Пора оставить шитье покрывал и окунуться в исследование человеческой души.
Нет никаких сомнений, Катя, в ваших необыкновенных способностях. Вопрос в том, как вы воспользуетесь ими? Вы обладаете редким даром понимания сущности нашего мира, но известно ли вам, какую часть себя должны вы высвободить в обмен на это? Доколе вы будете продолжать заниматься терапией, излечивая людей от болезней и фобий удобными покрывалами? Разве вы получили чудодейственное знание, чтобы навевать человечеству золотой сон? Этого недостаточно, Катя.
Женщина испытующе смотрела на девушку. Потом протянула руку, дотронулась до её родимого пятна и погрузилась в раздумья.
– Счастье не заключается в отсутствии страданий. Скорее поиск жизни без страданий лишает человека счастья. Ничто не рождается из забвения, ибо оно находится рядом со смертью. Вы, так глубоко понимающая сложные скрижали жизни, не должны обманывать людей, обещая им забвение! Вам надо обратить свое знание на службу людям и, как тараном, пробить стену человеческого невежества. Вы должны разбудить людей, доставляя боль и истинное наслаждение, показывая неведомый доселе мир, существующий рядом с ними.
Катя не поднимала взгляд от стола.
– Не беспокоитесь. Я помогу вам. Приходите ко мне по этому адресу послезавтра в три часа дня. Только не опаздывайте. Мы все выясним.
Катя взяла адрес. Магда улыбнулась.
Прощаясь, она поцеловала девушку, и на мгновение их лица соприкоснулись. Катю пронзил холод, какого она никогда ранее не испытывала.

Через два дня Катя спешила по узким улочкам старого города мимо церквей и красивых, как конфетные коробки, домов и наконец пришла к ювелирному магазину – пункту её назначения. Она позвонила в дверь, ведущую в подвальное помещение, и когда та открылась, спустилась вниз по винтовой лестнице, ступая на ощупь в полной темноте. Катя вошла в небольшую прихожую, освещенную тусклым светом маленькой зеленой лампочки, и увидела перед собой потемневшую от времени стальную дверь. Она опять позвонила, в двери открылся глазок, через который на девушку некоторое время кто‑то смотрел. Потом завизжали ржавые болты, и дверь открылась. В проходе стояла женщина в кожаном комбинезоне и высоких сапогах, доходящих до бедер, да еще на каблуках, что делано из нее великаншу.
– Меня зовут Катя. Я пришла к Магде.
– Я знаю. Вы опоздали. Эрик, проводи, пожалуйста, нашу гостью в кабину. Да побыстрей!
Маленький Эрик проворно бежал перед Катей, указывая дорогу, ведущую через плохо освещенные коридоры с низкими сводами. Катя, согнувшись, спешила за ним мимо ржавых цепей и крюков в стенах, с трудом успевая догонять карлика, постоянно исчезавшего за очередным углом. Наконец погоня закончилась. Эрик остановился и почтительно ожидал её перед открытой дверью. Катя еще ниже пригнулась и вошла… в узкий шкаф. Села на старый деревянный стул, едва помешавшийся в такой тесноте. Карлик закрыл дверь за её спиной. Девушка оказалась в полной темноте и лишь спустя какое‑то время поняла, что в стене светятся отверстия. Она посмотрела в одно из них и увидела пустую комнату. В одном углу находился высокий помост, на котором стоял величественный шатер из красного бархата. Чуть ниже – металлический кабестан на толстом столбе, вделанном в пол. На стенах комнаты висели видеоэкраны, и со всех крупным планом сурово смотрела Магда. Вдруг дверь распахнулась, и две женщины в масках бросили на пол какого‑то мужчину.

Поразительное зрелище! Мужчина одет в какие‑то обноски, едва прикрывающие наготу. Он с трудом встает на ноги, но не может сойти с места, ослепленный лучами света, исходящими из разных углов комнаты. Нет, он ведь слепой, у него пустые глазницы, и ослепительный свет ему безразличен. Пленник опускается на колени, две разъяренные фурии носятся вокруг него, шипят и осыпают беднягу оскорблениями. А он, не видя их, бросается в разные стороны, словно ослепленный медведь на цепи.
– Тишина! – кричит женщина, сидящая в шатре, и её многочисленные двойники на экранах. Голоса сливаются в один многоголосый мощный хор. Никто не в силах возражать столь властному приказу, и в комнате мгновенно наступает мертвая тишина. А потом звучат несколько голосов:
– Спасите робкую Катю, чьи вздохи подобны завыванию ветров.
– Как ты смел явиться перед нами, раб? Ты пришел, чтобы признаться в своей вине?
Мужчина встает перед ярко‑красным шатром, и Катя дрожит от охватившего её чувства страха.
– Я пришел к вам не как раб, а как свободный человек. Я ни в чем не виновен.
Женщины в масках двинулись на него с плетями в руках. О, они страшны в гневе. В своей темной конуре Катя словно зачарованная следит за представлением. Вот она видит, как хлысты терзают спину мужчины, разрывая ветхое рубище. Она едва сдерживает себя, чтобы не закричать.
– Ты ошибаешься, раб. Нам ничего не стоит отобрать у тебя свободу, честь и доброе имя.
Подвергающийся ужасному унижению человек лежит в крови на полу, и Катя со страхом ждет, каким же еще новым пыткам он будет подвергнут.
– Встань и сбрось с себя окровавленное рубище. Оно больше не скрывает твоей убогой наготы. Мы повелеваем тебе раздеться!
Мужчина сбрасывает с себя одежду и стоит абсолютно голый в ярком свете множества ламп. А для Кати его тщедушное тело милее золотого кубка. Однако королева и её верные сестры‑двойники продолжают неистовствовать. Смотрите, как они изливают свою ненависть и презрение нa само его мужское естество.
– Мы умудрены нашим властным опытом, раб. Нам известно, чем полнятся умы презренных опустившихся мужчин. Мы знаем, что ты ласкаешь себя, а представляешь, как оплодотворяешь женщин. Ты недостоин нас. Как смел ты появиться перед нами? Досточтимые дамы, принесите клетку. И прикройте его плоть, ибо нам противно видеть ее.
Смотрите! Кажется, смелые и вольные мысли Кати вот‑вот вырвутся наружу и воспарят к небесам…
– Знаешь ли ты, раб, сколько нам лет?
– Нет, не знаю.
– Мы существуем на земле много сотен лет. Задолго до твоего мерзкого зачатия мы видели бесчисленные поколения людей, бесславно проживавших свой век. Тем не менее, наша девичья красота ничуть не увяла, и наше древнее тело все так же прелестно. Не кажется ли тебе это странным?
– Это действительно странно.
– Но можешь ли ты, раб, преодолеть свое невежество и разгадать сию тайну?
– Нет, не могу.
– Тогда слушай и узнай свою судьбу. Под покровом нашего прекрасного женского обличья таятся вполне мужественные стремления, свойственные отвратительным преступникам, чья ужасная смерть питает нашу вечную жизнь. Твоя очередь, раб, положить свою мужскую силу на алтарь нашей женской юности. Достойное наказание за твои хитроумные преступления. Ты планировал унизить нас, и вот теперь мы возвышаемся за счет твоих коварных планов.
Из своей комнатки Катя наблюдала за драматическими событиями, происходившими под бархатными небесами. У нее кружилась голова. Перед ней возникали образы великих героев и ужасных преступников. Мужчина предстал перед ней в своих самых отвратительных пороках и в самых восхитительных достижениях своего гордого духа!
Но смотрите! Женщины гонят плетьми мужчину к кабестану и заставляют приводить в движение лебедку. Катя с восхищением следит за тем, как они секут раба по обнаженной спине. Он напрягается и прилагает все усилия, стонет и под ударами кнутов находит в себе новые силы и крутит железное колесо.
– Пришло твое время. Сейчас ты умрешь. Пишется последняя страница твоей жизни, и пусть она будет отличной от той, что вписали в скрижали истории твои подлые предшественники. Так читай же на нашем светлом королевском лице историю блестящей победы над твоими преступлениями – и над завистливой бледной смертью.
О какое чудесное зрелище! Занавес словно по волшебству поднимается, и мы видим королеву, сидящую на высоком троне в роскошной одежде, украшенной драгоценностями. Гневный огненный взгляд устремлен на жалкого раба! Словами невозможно описать её красоту. Королева олицетворяет само величие и гордость. Зал наполняется её светом, все живое должно немедленно пасть ниц пред ней.
– О горе мне! – восклицает раб, отдаваясь во власть ужасной, но заслуженной смерти.
(Умирает.)
А скрытая в своем чулане, обуреваемая чувствами, послушная и достойная Катя теряет сознание и надает на пол.

Придя в себя, Катя увидела, что лежит на узком диване, а над ней нависают хирургические инструменты. Ничего не понимая, она застонала.
– Добро пожаловать в страну живых, – тихо говорит Магда, удаляя с лица грим.
Катя молчит. В её затуманенном сознании вновь появляются экстравагантные сцены представления.
– Этот человек действительно умер? – спрашивает она.
– Не смеши меня. Он просто ушел, вот и все. Сейчас уже, наверное, сидит у себя в офисе. И учти, у него стало на пять тысяч злотых меньше, чем было, когда он пришел сюда. Мы берем недешево. Только такие люди платят любые деньги.
Магда вновь стала такой, какой Катя видела её раньше. Роскошный костюм из парчовой ткани висит на стене. На полу стоит корсет, придававший платью столь чудесную форму.
– Как тебе понравилось представление?
– Просто фантастика, – мечтательно произносит Катя. – Вы выглядели неподражаемо.

Катя стала ценным приобретением подвала Магды. Она энергично взялась за работу. Такого энтузиазма девушка уже давно не испытывала. Она быстро перенимала у Магды профессиональные навыки и богатый опыт деятельно помогая ей вести бизнес. Портновское мастерство также пригодилось и получило новое применение по мере того, как она изучала странные персонажи, населявшие подземелье. Для них она шила удивительные, необычные костюмы. Интуитивное понимание причуд и желаний клиентов помогало ей придумывать нечто абсолютно невиданное и вызывать у посетителей полный восторг. Представители мужской элиты Варшавы были без ума от её сеансов. Вскоре она уже и без Магды встречалась с клиентами, став полноправным партнером в необыкновенно прибыльном бизнесе.
Петр стал ей надоедать, а тот, в свою очередь, любил Катю так сильно, что уже не мог без нее жить. Частично неудовлетворенность коренилась в различии образа жизни. Петр по‑прежнему работал кассиром в супермаркете. Работа изматывала его и приносила мало денег, а Катя, напротив, богатела и после чрезвычайно эмоциональных и напряженных сеансов в подземелье уже не могла просто сидеть с тихим Петром перед телевизором и жевать пиццу. Такие вечера казались ей совершенно пустыми. Более того, Катя теперь встречалась с очень богатыми и влиятельными людьми и стала в такой же степени зависеть от них, как и они от нее. В особенности два посетителя, известные в подвале под псевдонимами К. и В., все в большей степени занимали её мысли.
К. был первым клиентом, которого Магда полностью доверила Кате.
– Этот человек очень просил меня передать его тебе, Кати, но у меня есть некоторые опасения по этому поводу. Он твердый орешек. Ты способная девушка, но еще слишком молода, и не исключено, что он попытается воспользоваться твоей неопытностью. Он очень большой человек. Катя, выше всех. О нем не пишут в газетах, однако он заправляет половиной всей нашей промышленности и контролирует многих политиков. Тебе придется нелегко. Боюсь, ты не справишься с необычным сценарием. Помни, пожалуйста, что мы – профессионалы. Мы работаем с глубочайшими скрытыми переживаниями наших клиентов, но сами не должны испытывать при этом никаких чувств!
Катя не обратила большого внимания на предостережения Магды и была крайне поражена видом клиента, прибывшего в подвал для встречи.
К. производил впечатление вполне здравомыслящего и интеллигентного человека, однако в нем чувствовалось нечто необычное, что заставило Катю впервые в жизни усомниться в своих силах. И в самом деле, если раньше она интуитивно чувствовала и понимала приходивших к ней людей, то теперь что‑то, казалось, сломалось в ней, и она не могла постичь суть стоящего перед ней человека. Создавалось впечатление, будто кто‑то предупредил клиента о способностях Кати, и он отгородился от нее плотной стеной, сквозь которую девушка не могла пробиться с помощью экстрасенсорных приемов. Для нее было унизительным признаться в своей слабости. Она вдруг почувствовала себя беспомощной, как маленькая девочка. Основываясь на данных, предоставленных Магдой, Катя тщательно подготовила сеанс, в ходе которого К. подвергался унижениям и пыткам со стороны таинственных и надменных членов некоего адского совета директоров. Однако представление провалилось.
– Попробуем еще раз, – покидая подвал, обратился к ней К. – Уверен, что вы способны на большее.
После этого К. уже не выходил у нее из головы. Мужчина очаровал ее, девушка постоянно нуждалась в его похвалах; она очень переживала, если он проявлял недовольство. Вечером Катя лежала в постели, с ужасом и сладким волнением предвкушая их следующую встречу. Она скрупулезно планировала сеансы, вновь и вновь проигрывая в уме различные сцены. На сей раз она разыграет настоящую драму, которая будет превосходить все предыдущие представления остротой ощущений и эмоциональностью. Для клиента это станет незабываемым событием, и он, несомненно, предпочтет её всем остальным.
Но ничего подобного не произошло.
Вместо этого он два часа допрашивал Катю. Расспросил подробно о жизни, попросил высказаться по поводу политики, проводимой Польшей внутри страны и на международной арене. Пытался выведать, повлияла ли её родинка на выбор жизненного пути и какие чувства испытала она по прибытии в Варшаву. Спрашивал, что она думает о всяческих табу и как относится к деньгам, ответственности и разумным советам других людей. Его интересовала природа её любви к Петру и то, как Катя представляет себе неведомых родителей, которые давным‑давно отказались от нее. Чем она занимается, находясь в полном одиночестве… Вопреки здравому смыслу и советам Магды Катя честно и абсолютно серьезно отвечала на все вопросы, ничего не скрывая. Как ни странно, допрос доставлял ей радость. Новый знакомый нашел подход к её душе, чего никому не удавалось сделать раньше.
– Вы должны платить мне, а не я вам, – с улыбкой говорил он, прощаясь.
К. стал чаще приходить в подземелье и со временем стал рассказывать о себе. Его жизнь казалась Кате идеальной: красивая жена, которую он обожал, три чудесные талантливые девочки, старшая из которых оказалась ровесницей Кати. («Вы очень напоминаете мне дочь».) К. владел недвижимостью по всему миру и без конца путешествовать. Дружил с главами мировых держав и кинозвездами. Принимал участие во всех дискуссиях, касающихся будущего польской экономики. От всего этого у Кати голова шла кругом.
Но беседы с ним производили на нее и другое, более глубокое впечатление, природу которого она не могла объяснить самой себе. По мере того как Катя все больше и больше узнавала о клиенте, он все уверенней занимал определенное место в её жизни. Все барьеры между ними наконец благополучно рухнули, их миры начали соединяться, и девушку стали преследовать мысли о том, что она хочет иметь ребенка от этого человека.
Эти мысли обрушились на нее совершенно неожиданно, ибо она никогда раньше не думала о детях. Их отношения с Петром не давали повода к подобным размышлениям. Нет, пробудившееся в ней желание не имело никакого отношения к любви. (Хотя, возможно, она полюбила его.) Чувство не было связано и с сексуальным влечением. (Хотя, безусловно, она вожделела его.) Душу Кати покорил отцовский образ этого человека, на что она могла ответить лишь своим материнским инстинктом.
Шло время, и Катя испытывала все меньше желания организовывать для К. сеансы с унижениями и пытками, к чему он, по‑видимому, испытывал склонность и за что якобы платил ей. Иногда она даже вроде бы раздражала его. «Почему ты думаешь, что мы должны только разговаривать друг с другом? Ты, может быть, считаешь себя моим психоаналитиком?» Однако дело так ничем и не кончалось, видимо, он сам испытывал тягу к подобным беседам. Они говорили без конца с откровенностью, которая просто покоряла Катю.
Однако в потоке искренности она все же пыталась находить какие‑то уловки, стремилась понять, как же привести в действие фантазии, которые К. невольно разбудил в ней.
– Почему вы приходите сюда? – спросила она. – У вас полная, насыщенная и благополучная жизнь. А вы платите мне приличные деньги – спрашивается, за что? За пустые разговоры с девушкой, которая годится вам в дочери. Просто не понимаю вас.
Он улыбнулся.
– Да, у меня прекрасная жизнь. Но за власть над людьми надо платить. Правда заключается в том, что я никому не доверяю. Друзья, коллеги по бизнесу, даже родственники – все они хотят что‑то отнять у меня. Каждым разговором со мной они пользуются как поводом для получения полезной информации, которую впоследствии могут употребить для дискредитации меня. В моем положении лучше платить кому‑то за беседу. Тому, с кем меня ничто не связывает в жизни и кто никогда не станет чего‑то требовать. Я хочу разговаривать с профессиональным собеседником, чья проницательность мне ни в коей мере не повредит.
– Откуда вы знаете, что я никому не разболтаю о наших разговорах?
– Я полностью доверяю вам. Я знаю о вас больше, чем выдумаете.
– А почему вы не можете откровенно беседовать со своей женой?
– Могу, конечно. И беседую. Но она часть моего мира, поэтому я не вправе говорить ей все.
– Вы сказали жене о том, что видитесь со мной?
– Нет.
Катя озорно улыбнулась.
– Она по‑прежнему дает вам все, в чем вы нуждаетесь, – я имею в виду секс?
– Не беспокойтесь. В этом плане у нас нет проблем.
– Вы сохраняете ей верность?
– Это самый важный принцип моей жизни. Мы принадлежим друг другу. Я всегда останусь верен ей.
Итак, Кате оставалось только ждать чуда.
А тем временем, чтобы доказать К., а возможно, и самой себе, насколько профессионально она относится к их отношениям, Катя отказалась от оплаты за каждый проведенный сеанс, чего не допускала с другими клиентами.

В. держал в полной тайне все сведения о себе, сообщив лишь, что является блестящим и знаменитым хирургом. Он стал еще одним клиентом, страстно желавшим воспользоваться услугами Кати. Во время первой же встречи с Магдой, говоря о своих пристрастиях, он напрямую заявил, что она слишком стара для него. Хирург хотел бы иметь дело с её «свеженькой, юной» компаньонкой. Магде не понравилась вульгарность клиента, и она строго напомнила ему о правилах поведения, которых должны придерживаться заказчики в общении с сотрудницами компании. Потом сказала Кате:
– Веди себя осторожно. Пусть только попробует обидеть тебя, и ноги его больше здесь не будет.
В отличие от К., В. держался очень отчужденно. Он всегда приходил в подвал в маске, полностью скрывавшей лицо, и запретил Кате даже прикасаться к ней. Посещения не носили доверительного характера, он просто стремился испытать обыкновенную боль без всяких там затей. Он не нуждался ни в психологических ухищрениях, ни в переодеваниях, ни в задушевных беседах.
Сначала Катю отталкивали его экстремальные желания н требования причинить ему боль. Тогда он начал насмехаться над ней.
– Вы боитесь, что я разрыдаюсь? Опасаетесь оставить синяки на моем теле? Может быть, вам следует поискать себе другую работу, детка? Ну, попробуйте еще раз…
Катя начала привыкать к его требованиям и обрушивала на него всю жестокость, на какую только была способна. Подвешивала за ноги, била палками и хлестала кнутом до тех пор, пока плоть не начинала кровоточить, и клиент не разражался дикими воплями. Она прижигала чувствительные участки его тела стальными раскаленными прутьями, так что комната наполнялась запахом паленой кожи. Привязывала к дыбе и растягивала так, что у него трещали кости.
Любопытно то, что хотя В. после сеансов получат иногда довольно серьезные травмы, а его ноги порой находились в таком жалком состоянии, что он не мог самостоятельно встать и одеться, – несмотря на все это, он неизменно возвращался через неделю как ни в чем не бывало.
Катя стала думать, что обращается с ним недостаточно жестоко. Теперь во время их встреч она забывала все моральные ограничения и впадала в экстатическое буйное состояние, обращаясь с В. не как с человеком, а как с мерзким животным.
Однажды В. лежал, привязанный к деревянной скамье, а она вонзала в его бедро острый кончик меча. Её восхищал вид стали, входящей в ногу. Девушка видела лишь окровавленную ранку и клинок в ней. И стала вонзать его все глубже, пока он вдруг не достал до самой скамьи – тогда Катя резко выдернула лезвие, шокированная тем, что позволила себе.
Она беспомощно созерцала глубокую рану, а та вдруг чудесным образом зажила под её взглядом, не оставив даже рубца.
Катя с удивлением смотрела на В.
– Мне кажется, вы зашли слишком далеко, – сказал мужчина.
Смущаясь, она развязала его, и он тотчас покинул подземелье.
Через несколько дней В. вернулся.
– Полагаю, вы считаете себя обязанной объяснить мне случившееся, – обратился он к Кате. – Вы, наверное, хотите рассказать о том, что произошло с вами, когда я потерял контроль над собой.
Он сидел на той самой деревянной скамье и болтал ногами. Безупречный костюм в тонкую полоску плохо сочетался с кожаной маской на лице.
– Давайте лучше я расскажу вам, что случилось с моей ногой. Я считаю вас человеком, которому такое знание никак не повредит, а может быть, даже и поможет неким таинственным образом…
Я хирург. Моя работа заключается в том, чтобы резать и вновь сшивать тела людей. Возможно, все случилось в результате того, что я размышлял над нашим ремеслом больше, чем другие. Я искал пути достижения быстрого заживления ран своих пациентов и стал добиваться некоторых результатов, что большинству людей покажется просто мистикой. Однако со временем, когда возникает причинно‑следственная связь, вы уже не можете так легко отделаться от нее. Вы начинаете присматриваться к пациентам, ищете взаимосвязи – в результате появляется дисциплина. Я посвятил себя ей с беспримерным неистовством и стал владельцем таких знаний, которые вы себе и представить не можете. В процессе моих исследований я проник в тайны жизни и смерти, которые человечество старалось разгадать с самого начала времен. Смотрите на меня! – Он вскочил со скамьи и взмахнул руками, продолжая свой рассказ. – Я постиг все тайны человеческого тела. Теперь мне ничего не стоит воскресить даже самого себя. Я могу полностью изменить свой облик, стать, скажем, похожим на вас. Или превратить вас в своего двойника. Разве это не чудеса? Я подобен божеству. Катя, мне более не ведомы мелкие страхи, свойственные людям, – я стою над ними и презираю их. Преодолев смерть, вы начинаете испытывать отвращение к этим жалким, трусливым существам, называющим себя людьми.
Катин клиент крайне возбудился. Казалось, он впервые делает такое признание. Потом немного успокоился и присел рядом с девушкой.
– Вот что я вам скажу: такого человека, как я, вы уже больше никогда не встретите. Так что если хотите воспользоваться моим могуществом, подумайте об этом сейчас. Больше вам не представится такой возможности.
Он многозначительно взглянул на девушку, и она, кажется, поняла его.
– Да, – кивнула она задумчиво. – Я подумаю. Вы еще вернетесь?
– Да‑да. Я вернусь через несколько дней.
В её голове зрел удивительный план и невероятный сценарий.

В течение следующих дней Катя думала лишь о своем плане. Она никому не говорила о нем, и прежде всего Петру, который удивлялся тому, что происходит с подругой и почему она не уделяет ему никакого внимания. Втайне девушка записывала все свои мысли, ибо понимала, чем рискует, отдавая себя во власть огромных и страшных сил, которыми владел В. Безумный план захватывал воображение.
В. вернулся.
– Итак, подумали вы о нашем разговоре?
– Да.
– И о чем же вы хотите просить меня?
Катя много раз разыгрывала эту сцену в воображении.
– Слушайте внимательно – у меня очень сложный сценарий. Я встречаюсь на работе с одним мужчиной. В силу причин, важных лишь для меня самой, я хочу, чтобы он стал отцом моего ребенка. Этот человек женат, и при обычных обстоятельствах я просто не могу обратиться к нему с такой просьбой. Он перестанет уважать меня, если я попытаюсь соблазнить его, и, возможно, перестанет встречаться со мной. Моя просьба заключается в следующем: я хочу, чтобы вы превратили меня в его жену. Только на одну ночь. Я записала некоторые условия, необходимые для такого желания: вы должны выполнить их, иначе мы не сможем двигаться дальше.
В. улыбнулся.
Катя кредитовала условия:

1. Превращение должно продолжаться с восьми часов вечера следующей субботы до восьми утра.
2. После превращения этот мужчина не должен отличить меня от своей жены.
3. Во время нашего соития я должна зачать ребенка.
4. Превращению должно подвергнуться лишь мое тело и мой внешний вид. Мое сознание должно оставаться прежним в течение всего процесса изменения, и, разумеется, после этого ребенок должен находиться в моей утробе.
5. Во время превращения женщина, чей облик я приму, не должна находиться рядом со мной. Я должна занять её место, где бы она ни была в тот момент, а сама она должна куда‑то перенестись. Вам придется каким‑то образом добиться этого.
6. По окончанию действа все должно быть как прежде. Я вновь стану собой, так же как и его жена. Она не будет помнить о случившемся.

– Вот мои условия. Готовы ли вы выполнить их?
– Конечно. Считайте, что они уже выполнены.
Катя покраснела. В. продолжал:
– А чем вы мне отплатите за это?
– Назовите вашу цену. Я готова на все.
– Деньги мне не нужны, если вы имеете в виду гонорар. Нет, давайте повеселимся.
Какое‑то время он раздумывал, стуча по маске пальцем в районе губ.
– Предлагаю игру. Если вам удастся соблазнить этого мужчину, вы не должны мне ничего. Значит, вы выиграли. Но если вам не удастся этого сделать, вы отдадите мне свое плодородие.
– Способность рожать детей? Но зачем она вам?
– Не ваше дело. Женское плодородие – великая сила, которую я использую в своих целях. Так вы согласны поиграть?
– Цена слишком велика. Может быть, придумаем что‑нибудь другое?
– Нет. Больше вы ничего не сможете предложить?
– Мне нужно подумать. Давайте созвонимся в субботу утром.
– Я никому не даю номер своего телефона, Дайте мне свой, и я позвоню вам.
– Обещаете?
– Обещаю.
Катя встретилась с К. Она спросила у него о планах на выходные.
– Чем может заниматься такой человек, как вы, например, в ближайшую субботу?
– О, ничем. Я останусь дома.
– Редкий вечер в кругу семьи! Будете болтать с детьми. Может быть, займетесь любовью с женой?
– Возможно. – Он отвел взгляд. – Возможно.
В. позвонил в субботу утром, как и обещал.
– Ну что?
– Давайте действовать по плану, – сказала она и добавила, как бы подводя итог разговору: – Не забывайте – у меня тоже найдутся силы, с помощью которых я добиваюсь своего.

Стоял летний день, полуденное солнце весело светило в окно квартиры Кати. Она преднамеренно выбрала выходной, когда Петр куда‑то уехал, чтобы никто не мешал осуществлению её плана. Хорошо оставаться одной в пустом доме.
Катя представляла себе К. в образе любовника: она ласкала его руки и лицо, кожей ощущала его взгляд и слышала каждое слово. Весь день впереди! Она включила музыку, изысканно накрыла на стол: икра, мясные блюда, пирожки с рыбой, авокадо, спаржа и вишни, сыр, хлеб и вино. Она ела медленно и сосредоточенно. Что означает провести ночь в качестве жены такого мужчины? На ужин, безусловно, накроют великолепный стол, блюда подадут вышколенные слуги; вокруг будут красивые вещи, музыкальные инструменты, полотна великих мастеров. Она – в простой, но стильной домашней одежде, как и подобает светской даме. Трое детей, перебивая друг друга, будут весело рассказывать за столом всякие забавные истории. А в одиннадцать часов, разодетые по последней моде, укатят на своих «мерседесах» на встречу с друзьями… Они останутся наедине. Выпьют вина: ночь опьянит их, его возбудит красота жены, в которой в тот вечер будет присутствовать необычная экзотика, имеющая отношение к неувядающей юности. И он займется с ней любовью! Даже теперь при мысли об этом у Кати пылали щеки, и она страстно вожделела этого момента. В какой славе будет зачат их ребенок – и как печально, что он никогда не узнает об этом.
Катя закончила обед, а день еще только достиг своего пика. Она приняла ванну. Сознавая, что она передаст свое тело другой роскошной женщине, ей хотелось быть чистой и красивой. Девушка вымыла волосы и подстригла ногти, умастила кожу кремом «Ланком» и медленно облачилась в роскошное нижнее белье. День шел к концу. Катя надела вечернее платье и искусно накрасила лицо эффектной косметикой.
Зазвонил телефон. Это был В.
– Уже семь тридцать. Вы готовы?
– Да.
– Вы все хорошо обдумали?
– Конечно. А вы готовы? Все будет как мы договорились?
– Не беспокойтесь. Удачи.
– Спасибо. До свидания.
Девушка надела свои любимые туфли и присела на диван. Время тянулось страшно медленно, чтобы скоротать минуты, она включила телевизор. Смотрела новости, бесчисленные шоу и клипы, а потом остановилась на документальном фильме о природе, в котором гигантские черепахи неспешно совокуплялись на берегу океана. Самец взгромоздился на панцирь самки, и они застыли в статичной позе на мокром песке. Рядом тихо плескались волны. В эмалевых глазах самки Кате мерещилась страсть.
Часы пробили восемь.
Что‑то щелкнуло в сознании, и в следующий миг Катя уже лежала на кровати в чужом доме.
Тело болит и все какое‑то тяжелое, в ушах стоит непонятный звон. Руки бледные и морщинистые, а ноги длинные и тонкие. На ней мягкий желтоватый халат, украшенный отвратительными старомодными цветами. Кровать выглядит так, будто она не вставала с нее несколько дней. В глазах резь.
«Неужели у меня похмелье?» – подумала Катя.
Пришлось немного напрячься, чтобы понять, как надо двигаться. Спустила ноги вниз с кровати и попробовала встать. Что‑то с ней определенно не в порядке. Она какая‑то вялая и неуравновешенная. Держась за стену. Катя кое‑как дошла до ванной. Взглянула на себя в зеркало и пришла в ужас.
На нее смотрела старуха с опухшим, бесформенным лицом. Жидкие каштановые волосы спутаны, её всю трясет.
– Что я наделала? – простонала Катя. – Что я наделала?
Она отошла от зеркала, включила душ, сняла одежду и встала под водную струю. Начала тереть усохшее тело, несколько раз помыла волосы. Ум её тоже немного прояснился, и движения стали более легкими.
Она вытерлась полотенцем и причесалась. Нашла одежду в шкафу – чудесную красивую одежду, которую она долго перебирала, чтобы найти что‑то подходящее для себя. Остановилась на длинном розовом платье, подчеркивающем фигуру и придающем ей молодой и здоровый вид. Подобрала к нему элегантные кремовые туфли и ожерелье с огромным бриллиантом, красиво лежащим в расселине грудей. Обнаружила нетронутые наборы прекрасной косметики и попробовала в отчаянии восстановить былую прелесть увядшего лица.
Вскоре приготовления закончились. Катя взглянула на себя в зеркало и чуть не заплакала – она по‑прежнему выглядела плохо и, как ни старалась, не могла унять дрожь. Однако больше уже ничего нельзя было сделать. Она собралась с силами и открыла дверь спальни.
Ясно, что дом очень велик. Прямо от порога спальни шел длинный коридор, разветвляющийся в обе стороны. Она выбрала направление и медленно пошла, стараясь изо всех сил держаться прямо на высоких каблуках. Потом коридор закончился, и Катя увидела широкую лестницу, ведущую на первый этаж.
Держась за перила, она спустилась вниз по деревянным ступеням в холл, украшенный женскими обнаженными мраморными статуями в человеческий рост и огромными высокими часами. Оказавшись у подножия лестницы, Катя увидела неуклюжего человека в плохо сидящем блейзере с подносом в руках. Он вздрогнул, заметив ее.
– Мадам, что вы здесь делаете? Мне кажется, вам лучше…
Он не закончил фразу и уставился на её одежду. Катя заговорила:
– Ты можешь сказать, где мой муж?
– Да. Он здесь. – Слуга рассеянно махнул рукой в сторону двери, которую только что закрыл за собой. – В кабинете. Но не думаю, что вам следует…
Катя прошла к двери кабинета и уже готова была открыть ее, когда человек сказал:
– Вы же знаете, какой он…
Она открыла дверь.
Ее сразу же оглушили мощные звуки группы «Лед Зеппелин», напряженные гитарные риффы вмиг взорвали тишину холла. К. сидит за письменным столом. Большая комната освещена лишь одной настольной лампой.
– Дорогая, – проговорил К. удивленно сквозь грохот хард‑рока.
Катя включила свет, К. выпрямился на стуле и смотрел на нее мутными глазами. Он здорово напился. Рядом со стаканом на столе стояли две бутылки «Зубровки».
– Ты выглядишь так… – начал он громким голосом.
– Можно сделать музыку потише?
К. попробовал убавить звук при помощи пульта, и наконец это ему удалось.
– Что происходит, дорогая? – спросил К.
– Почему ты спрашиваешь меня об этом? Я просто спустилась повидать мужа. Вот и все.
Она осторожно, чтобы не споткнуться, подошла к нему и положила руку на его плечо. Он развернулся на стуле и стал рассматривать жену.
– Думаю, тебе не стоит ходить. – Он с трудом подбирал слова.
– Почему же? Сегодня я чувствую себя отлично. Разве я не красивая?
– Может быть, тебе и лучше, дорогая, но ты все равно должна лежать в постели. Зачем ты так нарядилась? Это плохой симптом.
– Мне хочется побыть с тобой. Тебе разве плохо со мной?
Он выпил водки.
– Дорогая, ты очень устала. Вот почему ты так себя ведешь. Утром тебе станет лучше. Пожалуйста, ложись. Со мной все будет хорошо.
Катя села на диван и осмотрелась.
– Мы здесь одни?
– Что ты имеешь в виду?
– Где дети? Их нет с нами?
Он пристально посмотрел на нее пьяным взглядом.
– Что ты хочешь этим сказать? – спросил он ледяным голосом. – Что именно ты хочешь сказать?
Катя испугалась.
– Не знаю. Просто хотела уточнить…
Он барабанил большим пальцем руки по пульту, и вот уже вместо рока зазвучала такая же громкая поп‑музыка по радио. Его голос звучал мрачно.
– Тебе не кажется, что нам крупно повезло в том, что мы так и не завели детей? – Он рассмеялся. – Ты только посмотри на себя!
Он открыл бутылку «Зубровки», налил полный стакан и закрутил пробку. Некоторое время смотрел на стакан.
– Мне всегда приятно видеть тебя, дорогая. Но теперь, полагаю, тебе пора вернуться в спальню.
Будто получив невидимый приказ, слуга в блейзере открыл дверь и стал на пороге, ожидая приказаний.
– Славомир, сопроводи мадам в её комнату и дай её что‑нибудь от бессонницы.
– Слушаюсь.
Он крепко обнял Катю за плечи и стал выводить её из кабинета. Но она вырвалась из его рук.
– Я не вернусь в постель. Хочу провести вечер здесь, с тобой. Пусть этот человек уйдет!
– Вот видишь, что происходит? Видишь? Сколько раз я говорил тебе, что мне видней, что лучше для тебя. Славомир…
Он кивнул в сторону кармана слуги. Тот вынул шприц.
– Нет! – закричала Катя. – Не делай этого.
– Тебе будет гораздо лучше.
Славомир схватил Катю и поднес шприц к руке. Тут она рассвирепела.
– Я не твоя жена! – крикнула она. – Я – Катя! – Она зарыдала. – Пожалуйста, не делай этого.
К. уставился на нее широко открытыми глазами. Его лицо выражало смятение, но слова звучали очень отчетливо.
– Теперь ты уже точно перешла все границы, дорогая. Я сам виноват: не следовало говорить тебе о том, что так пагубно повлияло на твой разум. Я вообще‑то думал, что ты спишь, когда рассказал тебе обо всем. Тем не менее заявляю здесь и сейчас – ты никогда больше не упомянешь её имя. Твои губы не произнесут его. На сей раз ты очень рассердила меня. Славомир, прошу тебя, увели её отсюда.
Слуга зажал Кате рот своей огромной рукой, легко поднял ее, взял на руки и вынес из комнаты. К. крикнул им вслед:
– Помни, как сильно я люблю тебя. Ты моя навсегда.
Славомир отнес её наверх, положил на кровать и держал до тех пор, пока не ввел в вену содержимое шприца. Холодный поток проник в её кровь, и образ Славомира затуманился. Он закрыл дверь. Катя пыталась остановить его, слышала, как ключ поворачивается в замке, но глаза её стали закрываться, а остальное уже не имело никакого значения.

Проснувшись, она оказалась в собственной квартире. Сидя на диване в лучшей одежде, она подпевала веселым песням, раздававшимся с экрана телевизора. Катя сразу все вспомнила. Она не двигалась, лишь бездумно следила за передвижением кроликов в мультфильме.
Зазвонил телефон. Девушка долго не снимала трубку. Это был В.
– Я хотел узнать, как там у вас все прошло вчера вечером.
Катя отвечала монотонным голосом:
– Отлично, все получилось.
– О, а мне так не показалось.
Последовало продолжительное молчание. Потом Катя сказала:
– Ты все знал заранее, негодяй. Клянусь, если только узнаю, кто ты такой, я убью тебя.
– Это нелегко сделать.
– Ты недооцениваешь меня. Сейчас я горю только одним желанием – уничтожить тебя.
– Будь осторожней со своими желаниями. Мне казалось, ты уже кое‑чему научилась.
Катя положила трубку.

Она пошла в подземелье к Магде.
– Пожалуйста, сообщите К., что я не хочу больше видеть его.
– Почему? Что случилось?
– Он воспользовался своим положением в коварных целях. Больше я ничего не могу сказать.
– Полагаю, вы должны по крайней мере объяснить мне, в чем дело, Катя. К. – один из наших лучших клиентов. Потеря станет ударом для нас.
– Я вам ничего не должна! – воскликнула Катя. – Сделайте так, как я говорю.
Магда внимательно и с любопытством посмотрела на девушку.
– Может быть, вам стоит взять краткосрочный отпуск? Я предупреждала, что с некоторыми мужчинами трудно иметь дело. От них очень устаешь.
– Мне не нужен отпуск.
И она вышла из комнаты.

В конце месяца у Кати произошла задержка менструации. Она обратилась к врачу.
– Довольно странное явление. Вы не беременны и совершенно здоровы. Сточки зрения медицины у вас все нормально. Вот только ваш гормональный уровень ниже обычного. Я пропишу лекарство, которое вы должны принимать в течение месяца. Посмотрим, что получится. Принимайте также витамины. Прерывание менструальных циклов может происходить по разным причинам. Стрессы, чрезмерное употребление алкоголя… Отдохните как следует. Приходите ко мне через месяц.

Петр не мог понять причину внезапного затворничества Кати и её депрессии. Но он понял, что лучше не спрашивать её об этом. Он пытался подбодрить любимую, делая ей небольшие подарки – точеные деревянные серьги, купленные на базаре, забавный магнит, новый компакт‑диск, её любимого певца, авторучку, – а также готовил для нее необычные блюда по рецептам, вычитанным в тайских и итальянских поваренных книгах, которые он приобретал специально для этих целей. Он спросил, не хочет ли она поехать в Катовице навестить родителей.
– Нет, Петр. Но мысль хорошая. Ты так добр ко мне.
Она погладила его лицо, и он улыбнулся.

Часть вторая

В Бытоме, откуда маленькую Катю много лет назад отправили в картонной коробке, время не пощадило невзлюбившего её отца, Виктора. Жена покинула его вскоре после исчезновения дочери, сойдясь с выпускником университета, инженером химического предприятия. Он хорошо относился к ней, любил детей и в конечном итоге увез с собой, получив хорошо оплачиваемую работу в шотландской агрохимической компании. Женщина поступила правильно – она справедливо считала Виктора эгоистичным, глупым и бесполезным человеком, который к тому же становился буйным, если кто‑то начинал перечить ему.
После ухода жены все стало еще хуже. Виктор перепробовал множество всяких работ: был продавцом и дизайнером, барменом и рабочим на пищевой фабрике, которая открылась по соседству с его домом, но везде ему платили слишком мало, и обычно он увольнялся, не проработав и месяца. Подходящей женщины Виктор себе так и не нашел, а друзья‑пьяницы со временем охладели к нему, поняв, что он не собирается платить за доброту той же монетой. Виктор начал пить с подростками на автобусных остановках, что выглядело уже смешно, так как он сильно постарел, преждевременно облысел и потерял почти все зубы. К сорока годам это был утомленный жизнью, одинокий человек.
А потом случилось нечто, изменившее ход его жизни. После многочисленных проверок крупный промышленный конгломерат решил вновь открыть одну из шахт неподалеку от места жительства Виктора. Расширение производства предусматривало также снос старых немецких домиков, в одном из которых он жил. Жилье досталось по наследству от отца, так что в случае сноса ему полагалась компенсация. После нескольких месяцев переговоров и обсуждений, входе которых Виктор каждый раз проходил мимо строящейся в соответствии с новейшими западными технологиями красавицы шахты, была достигнута договоренность между компанией и жителями района. Виктор неожиданно получил очень приличную денежную сумму.
Она, впрочем, не соответствовала стоимости дома, однако Виктор не раздумывал о подобных прагматических вещах. Таких денег он не держал в руках никогда в жизни. Он бросил последнюю работу водителя автобуса и на время перевез пожитки в камеру хранения, а сам поселился в гостинице и принялся обдумывать свое будущее.
В течение четырех недель, за исключением коротких прогулок к территории сноса домов, Виктор практически не покидал маленькой мрачной комнаты, сидя в кресле‑качалке. Так он проводил целые дни, качаясь вперед и назад, вперед и назад, раздумывая о своей жизни.
А по прошествии некоторого времени приступил к действиям с необычной для него целеустремленностью и энергией. Он снял со счета все остающиеся деньги, заплатил за проживание в гостинице, взял с собой кое‑какую одежду и сел на автобус, идущий в Катовице.

На удивление легко оказалось найти людей, помнивших юную Катю. Как только он упомянул её имя и родинку на шее, несколько посетителей чайной сразу же заговорили о ней как о феноменальной мастерице, которая шила необыкновенные покрывала, а потом уехала в Варшаву. Виктор расспрашивал о её семье: знает ли кто‑нибудь, где её мать с отцом, может быть, они тоже уехали в столицу. Виктору требовалась точная информация. Но люди только качали головами. Никто не мог добавить ничего конкретного. Ладно, есть хоть какое‑то начало. Дальнейшие расспросы не принесли новых сведений, и ему пришлось купить билет на поезд до Варшавы.
Виктор никогда раньше не посещал столицу и испытал некоторый страх. Здания казались ему величественными и необычными, а люди, с которыми он разговаривал, – высокомерными. Похоже, никто ничего не знал о городе, по крайней мере нужной информации он так и не получил. Виктор остановился в маленькой гостинице на противоположном берегу реки, где почти – не селились поляки. Смуглые лица, странный язык и агрессивный вид постояльцев пугали его всякий раз, когда он вечером возвращался домой.
Несколько дней он искал без всякого успеха, расспрашивая владельцев лавок, официанток и полицейских, которых встречал во время блужданий по городу. Он рассматривал фотографии в газетах и взял за обыкновение заглядывать в каждый магазин, где предавались занавески и постельные принадлежности, чтобы узнать, не работала ли там его дочь. Варшава Виктору не нравилась, и поиски давались очень тяжело. Однажды поздно вечером, устав от тщетных исканий, он присел в баре и заказал себе пива.
Вскоре за стойку рядом с ним сел некий мужчина.
– Добрый вечер, – приветливо обратился он к Виктору.
Человек был высокий и мускулистый, с тонкими правильными чертами лица киноактера. Виктору понравилась вежливость незнакомца, и он начал откровенно рассказывать ему о том, что видел в городе, о своих впечатлениях от варшавян и о том, как он устал.
– А что конкретно вы ищете? – спросил незнакомец.
– Я ищу свою дочь, от которой отказался много лет назад.
И он рассказал постороннему человеку всю историю, опуская лишь некоторые незначительные детали, начиная с того момента, как его жена забеременела более двадцати лет назад, и заканчивал сносом дома и последовавшими вслед за этим событиями.
– Я решил найти ее. Видите ли, у меня в жизни больше ничего не осталось, кроме дочери. Я привязан только к ней. Когда‑то я совершил большую ошибку, избавившись от нее. Потом тосковал. Проводя дни в одиночестве, я без конца смотрел на её свидетельство о рождении, которое казалось обвинением против меня. Так что однажды я сказал себе: «Виктор, ты должен исправить свою ошибку».
Если бы Виктор взглянул на своего собеседника, то заметил бы презрительное выражение на его лице.
– Исправить ошибку? Каким образом? Время движется только вперед. Прошлое упаковано и отправлено по назначению. Вы что, хотите разрушить свою жизнь, распоров все тонкие нити, которыми сшиты былые события? Желаете извиниться за ваш проступок? Вот этого я терпеть не могу. Я никогда не пересматриваю результаты моих действии. Они совершены в свое время и являются неотъемлемой частью моей жизни. Если потом я изменяю свои взгляды – ну что ж, они уже принадлежат будущему. Вот в чем разница между нами.
Виктор не совсем понимал своего нового знакомого.
– Но разве раскаяние не является добродетелью? Не лучше ли мне покаяться в грехах сейчас, чем когда я совсем состарюсь?
– Вы думаете, что после столь долгих лет разлуки она встретит вас с распростертыми объятиями? После того как вы выкинули её из дома? К тому же не похоже, чтобы человек вроде вас мог многое предложить давно утерянной взрослой дочери. Вы ничего не достигли в жизни. Ничего не поняли и никому не сделали ничего хорошего. Вы прожили бессмысленную жизнь. Даже если вы найдете дочь, думаете, это принесет счастье вам обоим?
Виктор уныло повесил голову.
– Все, что вы говорите, правда. Даже не знаю, что она скажет, когда увидит меня. Просто боюсь представить этот момент. Только я твердо решил исправиться и должен как‑то убелить её в том, что стал другим. Вам не кажется, что она, возможно, тоже думает обо мне? Ведь девушке надо иметь отца.
Незнакомец нетерпеливо кивал головой.
– А как вы узнаете ее? Ведь прошло столько времени. Сейчас она уже вполне взрослая женщина.
– Ее звали Катя. Знаю, этого мало для поисков. Но у нес очень необычная пурпурная родинка на шее в форме креста. Таких не много…
Незнакомец улыбнулся.
– Какое совпадение, друг. Я совершенно случайно знаю вашу дочь.
– Неужели? Вы уверены?
– Безусловно. Её зовут Катя, у нее точно такая родинка, о которой вы говорите, и она примерно того же возраста. Думаю, нет никаких сомнений.
Виктор чуть не подпрыгнул от волнения.
– Вы хорошо её знаете? Чем она занимается?
– Очень хорошо. Мы очень близки. Однажды я оказал ей большую услугу. Занятия Кати сродни работе терапевта, и я пользовался её услугами. Поэтому мы и встретились.
– Вы можете представить меня ей?
– Конечно, могу. Однако мой вам совет: идите один. Встреча окажет большое эмоциональное воздействие на вас обоих. Не надо, чтобы рядом находился кто‑то посторонний.
Виктор помрачнел.
– Вы совершенно правы. Но как мне найти к ней подход? Вдруг, когда я позвоню и скажу: «Катя – я твой папа», она просто положит трубку?
Незнакомец задумался.
– У меня есть мысль. Почему вам не назваться мною? Мы с ней знаем друг друга очень хорошо, так что она без всяких опасений встретится с вами. А когда вы придете к ней, то все подробно расскажете, как только что поведали мне. Уверен, после такого волнующего рассказа девушка не отвернется от вас.
Виктор очень обрадовался.
– Блестящий план! Мне здорово повезло, что я встретил вас. Вы нашли мою дочь и решили все мои проблемы! Чем я могу отплатить?
– Не беспокойтесь. Ваша встреча с ней будет отличной мне платой.
И он записал номер телефона Кати на клочке бумаги.
– Теперь слушайте меня. Вот номер её домашнего телефона. Позвоните и скажите, что вас зовут В. Мы с ней играли в одну игру. При последней встрече мы немного поссорились – из‑за каких‑то пустяков. Все по моей вине, разумеется. Так почему бы вам не сказать, что вы хотите извиниться перед ней? Такое предложение создаст у нее благожелательное настроение и подготовит почву для примирение. В конце концов, вы ведь на самом деле хотите извиниться перед ней.
– Как мудро вы рассуждаете, – проговорил Виктор. – Почему такой умный человек, как вы, сидит в этом мрачном баре? Вам надо работать в банке.
– Благодарю за комплимент. – Он положил деньги на стойку и приготовился уходить. – Послушайте, мне пора идти. Желаю вам удачи. Я непременно позвоню Кате и узнаю, как прошла ваша встреча. Всего наилучшего.
Незнакомец встал и ушел.
Виктор еще какое‑то время сидел в баре один, обдумывая предстоящий разговор с дочерью. Вдруг он осознал, что не может вспомнить лицо незнакомца.
На следующее утро Виктор купил за двадцать пять злотых телефонную карточку, нашел уединенную будку, где прохожие или машины не будут сбивать его с мысли во время разговора с дочерью, развернул драгоценный кусок бумаги, который дал ему В., и дрожащей рукой набрал Катин номер. Она ответила после третьего гудка.
– Алло?
Он чуть было сразу не повесил трубку. Однако, преодолев смущение, заговорил раскованно:
– Здравствуй, Катя. Это В.
Последовало продолжительное молчание. Потом она сказала:
– Не ожидала вновь услышать тебя.
– Прости, Катя. Я хотел извиниться перед тобой за все. Нам надо помириться. Я плохо себя вел.
– Считаешь, твои извинения искупят то, что ты сделал со мной?
Такого оборота событий Виктор не ожидал.
– Знаю, знаю. Но люди меняются, и у нас впереди еще долгая жизнь. Мне надо увидеть тебя и сказать, что я стал другим человеком. Я хочу как следует узнать тебя.
При этих словах слезы потекли у него из глаз.
– Вот так сюрприз. – Несколько минут Катя раздумывала. – Можешь ли ты вернуть то, что отнял у меня?
– Конечно же, нет. Не надо напоминать мне об этом. Ты не представляешь, как меня гнетет мысль о совершенном проступке. Но я постараюсь как‑то по‑другому загладить свою вину. Обещаю тебе.
Ее голос не дрогнул.
– Что ж, если у тебя есть что сказать, можешь прийти ко мне домой. Сегодня вечером, около девяти часов.
Опадала ему свой адрес.
– Я приду. Пора забыть прошлое, Катя. Я докажу тебе, что могу быть хорошим.

Катя не просто фантазировала на тему убийства. Она заготовила несколько жестоких сценариев, подбирая для совершения преступления разные места и виды оружия, подходящие к любым обстоятельствам. План, на котором она остановилась после телефонного разговора, предполагал заманивание и убийство жертвы у себя дома.
Главный вход в здание, где она жила, находился чуть поодаль от оживленной улицы. К нему вела довольно длинная аллея, проходящая через автостоянку. С наступлением темноты люди там обычно не появлялись.
Катя решила, что убивать В. на квартире опасно и сопряжено с рядом проблем. Лучше напасть на пего неожиданно возле дома. Лучше всего дождаться В. в машине с пистолетом наготове, застрелить его, когда он будет переходить место парковки, и сразу же уехать.
Девушка купила пистолет с глушителем и стала ждать наступления вечера.
В восемь тридцать она припарковала машину таким образом, чтобы видеть, как В. проходит мимо. На стоянке очень темно, и он увидит ее, когда будет слишком поздно.
Без пяти девять она заметила мужчину, свернувшего в аллею. Он шел неуверенно, с трудом разбирая дорогу в темноте, и время от времени выходил на освещенную улицу, чтобы взглянуть на часы. Понятно было, что он никогда не посещал здешние места. Катя приготовила пистолет и открыла окно, наблюдая в ветровое зеркало за приближающимся человеком. Она напряженно думала лишь о предстоящем убийстве, которое столько раз прокручивала в воображении, однако ей хотелось увидеть лицо мужчины. Он не носил маски, и она пристально вглядывалась в прямоугольное зеркало, стараясь различить знакомые черты. Однако мужчина оставался для нее безликой тенью, за которой то и дело вспыхивали фары проходящих мимо автомобилей. Он приближался, и Катя уже могла слышать стук его шагов по камням мостовой. Вот он и поравнялся с машиной, но зеркало отражало лишь руки, в которых он держал какой‑то продолговатый сверток, а лицо оставалось над окном. Она спросила ледяным голосом:
– В., это ты?
Он повернулся к ней и ответил:
– Да.
Тогда она навела пистолет и выстрелила ему в голову.
Впоследствии Катя не могла понять, что натолкнуло её на мысль о том, что перед ней отец. Была ли эта искренняя улыбка беззубого рта, когда он повернулся к ней лицом? Или что‑то трогательное в истощенной фигуре? Или то, как он нес букет, опустив вниз цветы? А может быть, он в испуге проговорил что‑то, увидев пистолет? В тот миг она не осознала, что именно услышала еще до того, как прогремел выстрел, но потом ей точно чудились слова: «Я твой отец».
Трудно задним числом ответить на такой сложный вопрос, но факт остается фактом: в критический момент её рука дрогнула, и пуля попала человеку не между глаз, куда определенно целилась девушка, а в край головы над правым ухом.
Отец – ибо это был, несомненно, он – без сознания упал на землю. Обильно лилась кровь. Катя перевязала его голову тряпкой, затащила на заднее сиденье машины и в панике нажала на газ. По дороге она остановилась, выкинула пистолет в реку, а потом помчалась в больницу. Через несколько минут Виктор уже лежал на операционном столе.
Полиция прибыла незамедлительно.
– Итак, он ваш отец? Как его зовут?
Катя не знала, что им сказать.
– Бедняжка, да она в шоке, – проговорила медсестра. – Посмотрите у него в бумажнике. Разберитесь, пожалуйста.
Полицейские осмотрели карманы окровавленной куртки раненого и нашли его документы.
– Виктор Черский. Живет в Бытоме. Верхняя Силезия. Хорошо. Сберкнижка. Ага. Билеты на разные поезда. Понятно… А это, должно быть, ваше свидетельство о рождении, мадам.
Он протянул ей документ.
– Да.
– Хорошо. Теперь скажите нам еще раз, что случилось.
– Да нечего рассказывать. Сегодня вечером я встретила отца впервые с тех пор, как была крошечным ребенком. На автостоянке за домом на меня напал какой‑то сумасшедший и потащил в сторону. Мой отец набросился на насильника, а тот выстрелил в него и убежал.
– Вы хорошо разглядели этого человека?
Медсестра обняла Катю за плечи.
– Какой ужасный случай! Вы же видите, что она не может сейчас разговаривать. Приходите позже и тогда задавайте свои вопросы.

В течение трех дней Виктор находился между жизнью и смертью, и постоянно у его постели дежурил и Катя или Петр. Пуля задела мозг в левой лобной части, и Виктор даже в случае благополучного исхода все равно уже не смог бы вести нормальный образ жизни.
Газеты возбуждённо писали о молодой женщине, которая в один вечер нашла и сразу же чуть не потеряла отца. Однако администрация больницы пока не допускала репортеров и фотографов к пострадавшему, и Катя, запертая в отдельной палате и следящая за монитором, отражающим состояние отца, ничего не знала о них.
Потом Виктор пришел в себя, и стало ясно, что он выживет. Он перенес несколько операций, его мозг был серьезно поврежден. Через несколько недель, когда его выписали из больницы, он все еще не мог говорить, не узнавал людей и, казалось, не понимал, где находится.
Катя и Петр отвезли его к себе домой и уложили на кровать в комнате, бывшей некогда приемной для клиентов. Петр превратил её в спальню, пока Катя подолгу находилась с отцом.
На следующее утро Катя проснулась очень поздно, совершенно измученная пережитым испытанием. Петра рядом не было. Она надела халат и прошла в гостиную.
Солнце залипало комнату ярким светом. Петр усадил Виктора за стол, повязал ему салфетку и кормил кашей, медленно поднося ко рту ложку за ложкой, всякий раз терпеливо дуя на нее. Виктор громко булькал и с удовольствием жевал пищу, временами радостно постукивая пластиковой миской по столу.

Счастливчик
Двенадцатая история

В маленьком городке провинции Хунань жил некогда молодой человек по имени Сяо Сонг. Еще в детстве он вместе с отцом заболел какой‑то страшной болезнью. Врач сказал, что они умрут, и в семье уже готовились похороны, когда Сяо Сонг вдруг пришел в сознание.
– Сяо Сонг не может оставить тебя одну, – говорили все его матери. – Он всегда будет рядом. Смотри! Он восстал из мертвых!
И когда бы речь ни заходила о Сяо Сонге, все говорили: «Счастливый ребенок!»
Вскоре Сяо Сонг вырос и стал красивым молодым человеком. Отец умер, и сын рос на попечении заботливой матери. Учился в школе и любил читать книги. Окончив школу, он не пошел, как другие, работать в поле, а вместо этого стал парикмахером. Юноша прикрепил зеркало к стволу старого тунгового дерева вблизи дома матери и поставил перед ним стул. Здесь он стриг и брил мужчин. И чистил им уши.
Он вырезал свои инструменты из бамбука. Очень осторожно удалял серные выделения из ушей людей. А потом массировал внутреннюю часть уха маленькой бамбуковой палочкой с загнутым выпуклым кончиком. После его работа все чувствовали себя очень хорошо и с радостью платили несколько монет за труды.
Юноша стал известен в городке. С утра мужчины становились в очередь, чтобы перед работой попасть к парикмахеру.
– Я стал на месяц старше. Пора мне постричься!
– Уши прочистить? – спрашивал Сяо Сонг, подрезая ножницами, волосы.
– Конечно.
Мужчины закрывали глаза от удовольствия во время приятной стрижки и чистки. Все звуки мира куда‑то исчезали, люди слышали лишь, как Сяо Сонг тщательно обрабатывает их головы.
– Я будто заново родился. Полностью очистился. Может быть, теперь стану таким же счастливым, как ты!
В течение дня, пока все трудились в поле, парикмахер отдыхал. Иногда шел на кладбище, где похоронили отца. Ему очень нравилось это место, там было приятно размышлять. Иногда он просто сидел и читал книгу в тени тунгового дерева.
Школьницы приходили небольшими группками поглазеть на него. Они смущались при виде красивого молодого человека. Матери сами подрезали им волосы, так что у них не было повода подойти к нему. Но как‑то раз одна девочка набралась храбрости и попросила его прочистить ей уши.
– Я тебя знаю, – сказан он. – Ты – Им Фанг. Твой отец полицейский инспектор.
Сяо Сонг любовался ею, еще когда ходил в школу. Тогда она училась в младших классах, а теперь уже превратилась в девушку. Он прижал её голову к своей груди, потом рукой приподнял вверх, направив одно ухо в сторону неба. Оно было нежное и утонченное, как будто вырезанное из слоновой кости. Внутри спиралевидная раковина, как в изысканной ракушке, и если смотреть снизу, можно видеть свет, как на самом лучшем фарфоре.
Юноша взял бамбуковый пинцет, осторожно удалил серные выделения, а затем начал чистить скребком стенки уха. Девушка крепко закрыла глаза.
– Ты все еще учишься в школе? – спросил он.
– М‑м… – ответила она.
Парикмахер стал массировать её ухо круглой палочкой. Она крепче прижала голову к его груди, ресницы вздрагивали с каждым его вздохом. Птица пела на дереве над их головами. Он поспешил, ибо хотел, чтобы девушка еще раз пришла к нему.
Наконец парикмахер закончил работу. Он осторожно дунул девушке в ухо, и она вздрогнула. Юноша повернул её голову и убрал руки. Сяо Фанг нехотя открыла глаза и посмотрела на него так, будто только что проснулась. Сяо Сонг улыбнулся – что же она о нем думает?
– Сколько с меня?
– Не беспокойся. Заплатишь в следующий раз.
Она протянула ему один юань.
– Правду говорят, что ты очень счастливый?
– Думаю, да. Так все говорят.
Девушка убежала к подружкам.
С тех пор от школьниц не стало отбоя. Юноше уже некогда было читать книги, зато он стал зарабатывать много денег. Возле него вечно стояли какие‑то девочки, ждущие, чтобы он почистил им уши.
Вскоре у девочек этого городка уши стали самые чистые в провинции Хунань.

Однажды мать сказала ему:
– Сяо Сонг, ты уже мужчина. Нельзя всю жизнь стричь волосы и чистить уши. Что будет, когда я состарюсь и не смогу больше работать? Тебе надо подумать о будущем. В нашем городке ты не заработаешь больших денег. Крестьяне терпят убытки. Каждый год они берут в долг больше, чем расходуют на уплату налогов. Почему все молодые люди уходят отсюда? Тебе тоже пора. Отправляйся в Шеньчжэнь. Юнджи говорит, что там улицы вымощены золотом. Смотри, сколько денег он привез оттуда.
– У Юнджи есть диплом. Он обучался компьютерному делу в университете, а его семья владеет свиноводческим хозяйством. А что есть у меня?
– У тебя есть твоя удача. Это лучше любых дипломов. Иди и поговори с Юнджи. Он приехал домой на выходные. Может, что‑нибудь тебе посоветует.
Юнджи не очень‑то обрадовался визиту соседа. Он пренебрежительно смотрел на Сяо Сонга.
– Не знаю, что тебе посоветовать. У тебя нет никакой специальности. Ты ничем не отличаешься от сотен тысяч молодых людей, желающих работать в Шеньчжэне. Работы ты не найдешь.
– Может быть, я все же найду себе какое‑нибудь дело в городе.
Юнджи с сомнением посмотрел на него и сказал:
– Если хочешь, я помогу тебе перебраться туда. Но большего обещать не могу.
В хозяйстве Юнджи производили гибридных боровов и поставляли мясо в отели Шеньчжэня. Он переговорил с отцом, и тот разрешил Сяо Сонгу поехать в город на одном из грузовиков.
Ин Фанг пришла навестить его. Молча склонила голову ему на грудь. Он обратился к ней:
– Я уезжаю искать работу в Шеньчжэне. Девушка открыла глаза и посмотрела на него.
– Я думала…
– Что? Что ты думала?
Она ничего не ответила и отвернулась. Юноша нежно взял её голову в руки. Девушка закрыла глаза. Он вынул свою бамбуковую ухочистку из стеклянной банки.
Однако у девушки было другое на уме. Она вырвалась из его рук и стала перед ним, решительно уперев руки в бока.
– Не надо чистить мне уши. Я и сама умею.
И ушла.
– Ин Фанг! – крикнул он, но девушка даже не обернулась.
Мать дала сыну в дорогу толстый свитер.
– В грузовике он тебе пригодится, – сказала она. – Путь долгий, поедешь в рефрижераторе. Даю тебе хороший старый свитер, который носил еще твой отец.
– Когда же я вновь увижу тебя, матушка?
– Скоро. Береги себя и зарабатывай побольше денег. Уверена, что тебе повезет. Ты еще вернешься, ко мне.
Сяо Сонг забрался в грузовик. Там лежали боровы, превосходящие размерами его самого. Животных недавно забили и погрузили штабелями. Даже в холодильнике от них веяло теплом. Он выбрал удобное местечко и прилег среди туш. Кто‑то закрыл двери, внутри стало совсем темно. Взревел мотор, и они поехали, подпрыгивая на колдобинах неровной дороги.

Сяо Сонг видел фотографии Нью‑Йорка, однако они не шли ни в какое сравнение с городом перед его глазами. Разноцветные высотные башни стояли в ряд, словно бамбук в роще: синие, золотистые, серебристые, розовые, как вишня в цвету, и оранжевые, словно одеяния улыбающегося Будды. И повсюду велось новое строительство, слышались стуки молотов, шум буровых машин и звон электропил – пока у вас не начинала кругом идти голова. По улицам ходили миллионы беззаботных на вид людей. Они не сутулились и были прекрасно одеты. Сяо Сонг слышат, что горожанин не остановится, чтобы поднять купюру в десять юаней, и теперь он впервые поверил в эти слова.
Вскоре юноша нашел работу в парикмахерской со светящейся вывеской над входом и электронным котом, сидящим на подоконнике и зазывающим прохожих. Владела парикмахерской пожилая женщина, которую звали Мама Ванг.
– Полагаю, нам здесь не помешает мальчишка, – проговорила она ворчливо. – У тебя приятное лицо.
Платить хозяйке было мечем, но она выделила работнику комнату в задней части помещения и да зала еду.
«Так все начинают, – сказал он себе. – Потом я найду работу получше».
В парикмахерской работали три молодые женщины. Они научили Сяо Сонга стричь волосы так, чтобы угодить горожанам. Показали ему разные ножницы, машинки для стрижки волос, гели и шампуни, каких он никогда раньше не видел. Он же рассказывал им о деревенской жизни и о долгом путешествии на грузовике, заполненном тушами боровов.
– Вы только посмотрите на него, – говорили девушки. – Какой счастливчик!
Вечерами парикмахерши приводили мужчин. Они закрывали дверь до поздней ночи, так что Сяо Сонгу приходилось долго ждать, прежде чем он мог добраться до постели. Коротая время, молодой человек бродил по городу. Пытался найти кладбище, где можно успокоиться и вспомнить родной дом, однако так и не нашел его.
– Где здесь хоронят мертвецов, Мама Ванг? – спросил он как‑то раз у хозяйки.
– Каких еще мертвецов? Ты разве видел у нас стариков? За исключением меня… В городе никто не умирает.
Однажды ранним утром Сяо Сонг пошел прогуляться вдоль берега реки. Недавно рассвело, и буровые машины еще не начали визжать, даже стройплощадки выглядели довольно мирно. Он смотрел на другой берег реки, где за ограждением из колючей проволоки виднелись уходящие в небо холмы. Зеленые и округлые, поросшие кое‑где одинокими деревьями. Вот там и было множество могил.
Он сел и долго смотрел на них. Все же в Гонконге люди умирают.

Как‑то вечером, когда три девушки занимались своими делами в подсобной комнате, в парикмахерскую вошел мужчина и попросил, чтобы его подстригли. Таких приличных и хорошо одетых клиентов Мама Ванг обычно направляла к девушкам, однако в тот момент они были заняты.
Сяо Сонг усадил посетителя в кресло. На нем была хлопковая рубашка небесно‑голубого цвета с инициалами ВСД, вышитыми на обшлагах. На лице ни капли пота, хотя человек только что вошел с улицы. Сяо Сонг осторожно снял с клиента легкие, как пушинка, очки и набросил свежую хлопчатобумажную накидку.
– Уши чистим? – спросил он, подстригая мужчину.
– Да.
Сяо Сонг аккуратно подстриг его.
– Вы из провинции Хунань? – спросил посетитель.
– Да.
– Так я и думал. Я вырос в Чангша.
– Я никогда там не был, – признался Сяо Сонг. – Я родом из небольшого городка, где все занимаются сельскохозяйственным трудом. Но больших денег там не заработаешь.
– А как вы попали сюда? Это было нелегко, не так ли?
– Я ни о чем не думал. Взял и приехал.
– У вас нет документов?
Сяо Сонг покачал головой.
– И вы все время бродите по улицам города?
– Да.
– Не пойму, почему деревенские люди попадают в такие ситуации. Ведь это безумие. Вам еще повезло.
– Так все говорят.
– Без шуток. Вы представляете…
Сяо Сонг взял зеркало, чтобы осмотреть затылок клиента. Под снятыми волосами просматривалась тонкая полоска более светлой кожи. Мужчина кивнул, и парикмахер достал свои бамбуковые инструменты. Он начал чистить уши клиента, прижимая его голову к своей груди, направляя сначала одно ухо, а потом и второе к свету. Человек зажмурил глаза от удовольствия.
Когда процедура закончилась, он вынул бумажник, чтобы заплатить Маме Ванг. Сяо Сонгу он сказал:
– Приходите ко мне в любое время. Меня зовут By. Может быть, я помогу вам. – И протянул юноше визитную карточку. – А пока будьте осторожны.

Господин By предложил Сяо Сонгу работу у себя в офисе. Там хранились тысячи папок, которые требовалось рассортировать и привести в порядок.
– Работа займет около месяца. Если справитесь, я найду вам что‑нибудь более подходящее. Буду платить четыреста пятьдесят юаней в месяц, а также оформлю регистрацию на временное проживание и разрешение на работу в городе, чтобы вы не оказались в репатриационном центре. Когда‑нибудь рассчитаетесь со мной. У нас есть общежитие, где спят рабочие, однако я не хочу, чтобы вы оставались вместе с ними. Хорошо бы вам удалось найти какое‑нибудь жилье.
Сяо Сонг пошел к Маме Ванг и спросил, можно ли ему по‑прежнему жить у нее. К его удивлению, она согласилась и взяла за проживание минимальную плату.
– Спасибо, Мама Ванг, большое спасибо. Она рассмеялась.
– Да, тебе стоит поблагодарить меня. Обычно я не оказываю людям услуги. Но в тебе что‑то есть. Ты приносишь удачу.
Молодой человек с энтузиазмом принялся за работу. Господин By служил менеджером в гонконгской компании, производящей компьютеры. Офис, похоже, открыли так быстро, что никто не побеспокоился о хранении данных по заказам на покупки и корреспонденции. Повсюду лежали бумаги. Сяо Сонг прибывал в офис раньше других сотрудников и начинал раскладывать папки в хронологическом порядке, отмечая на них имена клиентов и род поставок. Он сосредоточенно изучал счета, письма, предложения и контракты, вырабатывая навыки приведения документации в порядок. Для него открылся новый мир, восхищающий своей логикой и упорядоченностью. Сяо Сонг складывал все таким образом, чтобы потом не возникало трудностей с поиском, и чувствовал, что делает серьезный вклад в процветание компании.
Господин By являлся каждое утро и девять часов с газетой «Шеньчжэнь спешиал дейли» и читал заголовки, попивая кофе.

Международные проекты по торговле в Шеньчжэне за год превысили 100 миллиардов долларов. 
Пропускная способность порта в текущем году возросла на 50 процентов. Шеньчжэнь опередил Лос‑Анджелес и стал седьмым самым большим портом мира. 
Импорт мобильных телефонов возрос втрое. 
Новые шеньчжэньские предприятия, финансируемые из‑за рубежа, стоят теперь 3,5 миллиарда долларов. 
Господин By комментировал новости Сяо Сонгу, и юноша разделял восхищение хозяина значимостью города, частичкой которого он теперь стал.
– Жизнь будет постоянно улучшаться, Сяо Сонг. Вот увидишь.
Господин By обладал огромной информацией. Он знал все о любой компании – почему они терпят неудачи или процветают. Казалось, он понимает саму суть денег и то, как они влияют на города, людей и вещи. Возвращаясь вечером домой, Сяо Сонг изучал окружающий город: до него доходил смысл высотных башен, рвущихся к небу, как и суть диаграмм, с которыми он ежедневно имел дело.
«Город не так уж таинственен, – размышлял он. – Не вижу причин, почему я не могу стать таким же богатым, как другие люди».
Однажды вечером он увидел на тротуаре десять юаней.
«Значит, люди говорили правду! Здесь действительно деньги валяются на улицах».
Он нагнулся и поднял купюру.
«Ну, я пока еще не настолько богат».

Господин By повысил его по службе.
– Ты отлично справился с работой, Сяо Сонг, – сказал он. – Теперь я хочу, чтобы ты принимал большее участие в нашем бизнесе. Ты должен обрабатывать все поступающие к нам заказы. До сих пор этим занимался я с коллегами, однако теперь нам нужен по‑настоящему преданный делу человек. Твоя зарплата возрастет до семисот юаней в месяц.
Сяо Сонг не мог поверить в удачу, которую принесла ему встреча с господином By. Он послал двести юаней домой матери и заверил ее, что отныне будет присылать деньги ежемесячно. «Мама, я нашел хорошую работу, – писал юноша, – и думаю, что через год смогу высылать четыреста или пятьсот юаней. Я так счастлив, что наконец помог тебе материально».
В ответ мать написала радостное письмо. «Никогда в жизни двести юаней не представляли для меня такую ценность. Я показала твое письмо всем в нашем городке. Очень горжусь тобой. Жаль, отец не видит, каких успехов ты достиг».
Каждый заказ требовалось вносить в компьютерную систему во всех мельчайших деталях и трижды проверять.
– За городом у нас есть небольшая фабрика, на которой сто пятьдесят женщин собирают компьютеры. Они получают инструкции на базе тех данных, которые ты заносишь в компьютер. Они производят лишь то, что ты велишь им производить. Каждая ошибка приносит большие убытки.
Сначала Сяо Сонг работал очень медленно. Ему требовалось два‑три часа, чтобы обработать один‑единственный заказ. А они поступали ежедневно большими стопками, и, несмотря на то, что юноша сидел за монитором до трех часов утра, он все равно не успевал выполнить всю работу.
– Не беспокойся, – говорил ему господин By, – скоро ты научишься и будешь работать быстрее.
В первую неделю ему удалось обработать сто заказов. Во вторую – сто пятьдесят. К четвертой неделе он уже обрабатывал около пятидесяти заказов вдень. Через два месяца Сяо Сонг полностью покончил с задолженностью и обрабатывал заказы быстрее, чем они прибывали.
– Ты, наверное, понял, что я рисковал, принимая тебя на работу, – говорил господин By. – Встретив тебя, я почувствовал, что ты можешь оказаться полезным, и решил попробовать. Рад, что все получилось. Думаю, ты далеко пойдешь и поднимешься по службе в нашей компании. Мне нравится работать с тобой. Приходи сегодня вечером ко мне домой, мы с женой приглашаем тебя на ужин.
Девушки‑парикмахерши Мамы Ванг помогали Сяо Сонгу выбрать новую рубашку для такого вечера, а он купил корзину с фруктами для госпожи By.
– Вот это наш Сяо Сонг, – представил его жене господин By. – Ты не поверишь, когда я впервые встретил его, он работал в какой‑то грязной парикмахерской! Но как замечательно он прочистил мне уши!… Теперь все это позади, не правда ли, Сяо Сонг? Я сразу почувствовал, что парень заслуживает лучшей участи.
Они жили в красивой квартире на двадцать пятом этаже. Сяо Сонг пришел в восторг от такой роскоши. Госпожа By подала пиво и соевые бобы, а сама занялась ужином на кухне. Господин By рассказывал о своем детстве, проведенном в провинции. Алкоголь ударил юноше в голову, ему казалось, что он никогда в жизни не испытывал такого счастья.

Что‑то странное начало происходить с Сяо Сонгом. Ему повсюду стали мерещиться какие‑то странные очертания, которых он не мог ни понять, ни описать. Они появлялись на экране компьютера и танцевали на потолке комнатушки Мамы Ванг, не давая ему уснуть. Он видел их и витринах магазинов, в каждой газете, которую брал в руки, на тарелке, когда обедал вместе с господином By. Юноша не мог понять, что случилось с ним. Полагал, что переутомился, и старался расслабиться во время перерывов. Одна из девушек Мамы Ванг начала делать ему массаж, и он стал каждый вечер есть змеиный корень, чтобы успокоить нервы. Однако ничего не менялось. Напротив, становилось еще хуже. Странные образы и очертания проникали в его сны и неожиданно появлялись в тот миг, когда он переходил улицу, так что Сяо Сонг слепнул и мог только слышать шум проезжающих мимо машин.
Порой очертания приближались к нему вплотную, и он смутно начинал что‑то вспоминать. Он вот‑вот должен был понять происходящее с ним, но все пропадало, и Сяо Сонг разочарованно вздыхал.
Тем временем начались неприятности на работе. Он больше не мог сосредоточиться на заказах, так как все плыло у него перед глазами. Производительность резко упала с пятидесяти – шестидесяти заказов в день до сорока, тридцати и пятнадцати. Необработанные заказы накапливались в офисе, и господин By начал проявлять признаки озабоченности.
– Не знаю, что происходит с тобой, Сяо Сонг, – говорил он. – Надеюсь, ты не зазнался лишь потому, что я немного похвалил тебя на прошлой неделе. Помни: ты находишься в самом начале своей карьеры и должен доказать преданность компании. Рано еще поднимать хвост.
Сяо Сонг заверил его, что исправится, ибо хотел не меньше господина By вернуться к нормальному стилю работы. Он все объяснил усталостью. Господин By сказал:
– Слушай, иди домой и хорошенько отдохни сегодня вечером. А завтра давай работать, как прежде.
Молодой человек покинул офис. Он шел по улице мимо отеля «Шангри‑Ла», примыкающего к торговому центру «Луоху», куда все жители приезжали за покупками. Здесь он присел на ступенях здания и посмотрел в сторону противоположного берега реки, где за проволочным заграждением начиналась чужая территория.
Он разглядывал холм, и вдруг тот сорвался с места и поплыл по равнине. Потом начал вращаться: волнистость разгладилась, а каменные углубления превратились в каналы. Когда же он миновал проволоку и стал подплывать к Сяо Сонгу, юноша уже знал, что разгадка таится где‑то рядом. Если бы он только мог найти се. Холм с обесцветившейся вдруг травой коснулся левой щеки юноши, и тот понял, что он вовсе не велик. Замешательство прошло, и в миг неописуемого блаженства он понял, что это не что иное, как ухо девушки Ин Фанг.

Господин By негодовал:
– Ты идиот, Сяо Сонг, тупой, неблагодарный, безответственный идиот. Поступить так после того, что я сделал для тебя. Другой такой возможности у тебя уже никогда не будет. Даже твое хваленое везение не выручит тебя. Ты глуп и непонятлив. Когда ты придешь в себя, то жестоко пожалеешь. Подумай трезво, Сяо Сонг! Что такое ухо? Ты бросаешь все ради какого‑то увиденного тобою уха? Напомню, что ты все еще должен мне пятьсот юаней за регистрацию и разрешение на работу. Если ты уходишь, то должен заплатить.
Сяо Сонг принял решение.
– Я сожалею, господин By. Но больше не могу оставаться здесь. Деньги я найду.
Обычно грузовики, отвозящие в город свиней хозяйства Юнджи, возвращались назад пустыми. Но на этот раз мать Юнджи попросила шофера привезти ей из Шеньчжэня новый ковер для гостиной. Так что Сяо Сонгу повезло с мягкой постелью, на которой он сладко спал, возвращаясь домой. Он действительно оказался необыкновенно счастливым юношей.

Остался последний рассказчик.

Переработка снов
Тринадцатая история

В городе Буэнос‑Айрес жил один человек, очень любивший кино. В детстве Густаво хотел стать режиссером, но судьба распорядилась иначе. С помощью семьи ему удалось открыть видеосалон, что было не так уж плохо: там он нашел место, где повесить огромный плакат к фильму Бунюэля «Скромное очарование буржуазии», который у него лежал в скрученном виде с тех самых пор, как картину впервые показали в Аргентине. Именно тогда юноша начал собирать одну из самых больших киноколлекций в городе. Салон вскоре стал знаменит в районе: клиенты Густаво восхищались его глубокими познаниями, ибо он всегда мог порекомендовать самые лучшие фильмы любых жанров и давал ценные сведения о режиссере, сопровождаемые каким‑нибудь смешным анекдотом.
Густаво не был общительным человеком и редко покидал свой магазин. Дружил в основном с людьми, которые иногда приходили, чтобы поговорить о кино. Для него оставались тайной их занятия в жизни, и в те минуты, когда салон был пуст, Густаво порой размышлял, кто они такие, придумывая им прошлое и будущее, фантазируя на тему любовных романов и постыдных секретов. Среди покупателей была молодая женщина по имени Карла. Густаво считал, что влюблен в нее, однако не смел признаться и довольствовался лишь короткими беседами, когда она расспрашивала его о последних фильмах. Иногда он звонил девушке по телефону, если поступали новые картины, которые, по его мнению, могли ей понравиться.
Дела шли хорошо, и вскоре Густаво решил заняться также кабельным телевидением. Он установил на крыше несколько спутниковых антенн и предоставил жителям района возможность смотреть шестьдесят шесть развлекательных каналов. В дополнение к уже имевшимся он ввел еще и свой собственный канал, который шел в течение нескольких часов по вечерам и представлял собой своего рода кино‑клуб. Густаво показывал гонконгские боевики и японские мультфильмы, французские фильмы новой волны и американские черные комедии. Устраивал фестивали, посвященные Эйзенштейну, Скорсезе или Тарковскому, всегда начиная с небольшого вступления. Густаво спокойно и уважительно обращался к зрителям, сидя перед камерой в стареньком кресле в углу салона. У него появилась небольшая, но преданная аудитория, а со временем шоу взялись спонсировать одна местная дизайнерская компания и модный бутик, хозяева которых признавали, что зрители Густаво отличаются изысканным вкусом.
Скромные успехи и некоторый доход пробудили честолюбие, и Густаво задумался о той роли, которую он мог бы сыграть в аргентинском кино. Он стал собирать копии забытых фильмов, которые хранились в старых кинотеатрах, антикварных магазинах и в шкафах у любителей. Он хранил их в большом холодильнике, чтобы уберечь от дальнейшей порчи, и реставрировал пленки одну за другой. Ему попадались немые мелодрамы начала двадцатого века о крутых парнях, устраивающих поножовщину в порту Буэнос‑Айреса, картины о вечерах танго и представлениях мюзик‑холла, копии старых американских, французских и итальянских фильмов. Вся его жизнь начала вращаться вокруг частной коллекции, и все свободное время он стал посвящать поискам забытых драгоценных камней. Наиболее ценные открытия он переводил в цифровой формат, сопровождая их критическими и историческими пояснениями.
Когда разразился экономический кризис, бизнес, конечно, рухнул. Люди теряли работу и в основном занимались проблемой выживания. Клиенты отказались от кабельного телевидения и перестали брать напрокат кассеты. Густаво больше не встречался с посещавшими его ранее интересными людьми. Спонсоры тоже покинули его. Густаво более не мог платить арендную плату за салон и закрыл его. Он покинул маленькую однокомнатную квартирку, которую очень полюбил, и переехал в дом родителей, оставив все лишнее в черных пластиковых мешках на улице. Отец невозмутимо наблюдал за сыном, переносившим в дом ящики с видеокассетами и лазерными дисками.
– Помнишь моего друга сеньора Руиса? Психоаналитика, который всегда злил твою мать, когда ругался в её присутствии. Умер сегодня. Вот такие дела. Пошел в банк и обнаружил, что у него не осталось никаких сбережений. И сразу умер. – Отца охватил приступ безудержного смеха. В перерывах между конвульсиями он пытался говорить. – Только представь себе – мгновенно. Раз – и нет человека!
Постепенно смех затих. Он вытер слезы на глазах, сел и уставился в пол. Густаво не знал, что сказать. Отец тоже разорился из‑за кризиса. У него был свой повод для печали. Ему пришлось за гроши продать машину, чтобы иметь хоть какие‑то деньги на жизнь. Пришлось отказаться от повара, который работал в доме пятнадцать лет. Они больше не могли платить ему.
Густав ждал, не скажет ли отец еще чего‑нибудь, однако тот молчал. Тогда Густаво повернулся и пошел наверх. У него ужасно болел желудок. Он прилег на кровать в своей старой комнате. Оттуда убрали все, что могло напоминать Густаво о годах, проведенных здесь.
Он очень устал, вывозя вещи из магазина, и хотя был всего лишь полдень и птицы громко щебетали на деревьях в саду, сон моментально сморил его. Ему приснилось нечто странное.

Густаво снилось, будто его магазин не закрылся, но превратился в приют для бездомных в условиях суровой экономической ситуации. Бывшие заводские рабочие, учителя и телевизионные актеры приходили сюда на ночлег: пять песо за ночь, включая питание и кровать. Густаво установил несколько рядов коек и отдельные душевые кабинки для женщин и мужчин. Он нанял находившегося на пенсии армейского повара готовить ужин для посетителей ночлежки. Это был очень высокий человек, который варил еду для войск во время войны на Фолклендах. После ужина все выстраивались перед ванной, чтобы выблевать пищу. «Может быть, я утратил свое мастерство», – размышлял повар, каждый вечер наблюдая вместе с Густаво за этим ритуалом.
Однажды повар пришел на работу в военной форме и с моноклем в левом глазу.
– Пытки, – заявил он, – не стали более изощренными по мере развития человеческого общества. Если вы хотите получить информацию от кого‑то, кто не хочет говорить, – вы должны унизить его и причинить ему боль. Не очень хорошее и малоэффективное дело – но что тут поделаешь. Однако теперь все будет по‑другому. Военные исследователи изобрели цифровую систему воспроизведения изображения, которая способна обрабатывать аудио– и визуальные данные, извлеченные из коры головного мозга. Больше нет нужды допытываться у людей, что у них на уме, – все можно видеть на экране!
Густаво не понимал, зачем повар завел этот разговор. Однако, поразмыслив, решил, что появилась возможность возродить телевизионный бизнес. Он повесил у двери объявление: «Бесплатная еда и ночлег». И далее маленькими буквами: «При условии, что вы дарите нам ваши сны». Он задумал новую телевизионную программу, в корне отличающуюся от сухого и старомодного киноклуба. Это будет сенсационное шоу: «Сны обездоленных».
Он установил специальное оборудование в каждой спальне и стал ждать первую партию людей, готовых поделиться с ним снами. Но бездомные настороженно относились к его намерениям – в первый вечер пришли только тринадцать человек. Когда они улеглись, Густаво, переходя от одного к другому, стал прикреплять электроды, подсоединенные к записывающим устройствам.
Утром, когда все проснулись, он отключил проводки и начал просматривать цифровую запись снов, тратя на каждую лишь несколько секунд, чтобы только убедиться, что все в порядке. Жильцы слегка смущались, ибо процедура напоминала им сбор анализов в больнице, не предназначенных для всеобщего обозрения.
После ухода посетителей Густаво ввел записи в компьютер и начал просматривать их. К его удивлению, всем снился сон о нем. Рассортировав тринадцать снов, он понял, что все они составляют один довольно связный рассказ. Смонтировав и подвергнув записи редакторской обработке, Густаво начал показывать сны по своему кабельному каналу.

1

Однажды, занимаясь уборкой из шкафов старых и ненужных вещей, Густаво, к своему удивлению, вдруг начал блевать на пол.
Рвота началась так неожиданно и быстро, что он даже не успевает сдвинуться с места. Чувствует он себя нормально, вроде не переел и не пробовал никакой испорченной пищи. Спиртного не пил несколько дней. В сущности, вполне здоров. Так что нормальный ход событий нарушен совершенно неожиданным и грубым образом.
Выходные – и Густаво принимает решение навести в доме порядок. Уже несколько лет тут никто ничего не трогал, так что накопилось очень много всякого хлама: одежда, которую он не носил с незапамятных времен, письма, фотографии и журналы, хранящиеся по не вполне ясным причинам. Вот настольные игры, в которые он играл с друзьями, старые, уже испорченные кассеты и всякие старомодные электронные приспособления. На полках лежат стопки газет с информацией о событиях давно минувших дней: новости о всеми забытых политиках, объявления о пропасших животных, которых уже давно нет на свете, репортаж о захвате самолета, закончившемся катастрофой, с которой погибли двести девяносто человек.
Вынув из шкафа старый видеомагнитофон и потрескавшийся, высохший плащ, Густаво обнаружил там сотни дохлых тараканов. (Желудок тем не менее никак не прореагировал на это отвратительное зрелище.) Он кладет все это в черные пластиковые пакеты и ставит их в ряд в гостиной. Сколько мусора он собрал! Теперь в доме дышать будет легче. Он сидит на диване, смотрит на плоды своего труда, и вдруг его вновь тошнит.
Густаво начинает прикидывать, что могло стать причиной рвоты. Вспоминает, что холодильник недавно начал давать сбои. На дворе лето, и старый холодильник работает с полной нагрузкой. Густаво идет к нему и открывает дверцу. Проверяет стоящие там продукты: молоко, масло, большую кастрюлю с тушеным мясом. Он уверен, что ощущает слабый запах гниения.
«Обязательно куплю новый холодильник, – думает он. – После уборки в доме освободилось много места, которое нужно заполнить полезными вещами. Вот и все дела».
Густаво наводит порядок на полу, выносит весь мусор на улицу и идет в ближайший магазин бытовой техники. Продавец приветствует его и спрашивает, что ему нужно. Густаво смотрит по сторонам и понимает, что магазин пуст. Он говорит:
– Я ищу холодильник.
Продавец отвечает ему с угрюмым выражением лица:
– Сожалею. В наши дни никто не может позволить себе приобретать столь дорогие вещи. Так что мы не завозим их.
Густаво негодует.
– Так что же мне делать с продуктами? Выбросить, что ли?
Он выходит и садится на землю рядом с магазином. Думает о еде, которая теряет свою форму и расползается по всему дому. Отвратительно. Наступил вечер, а Густаво все еще не знает, что делать. Потом возвращается домой.
По дороге замечает здание, которого раньше никогда не видел. Оно носит название «Ледяной отель».
«Интересное название, – думает он. – Возможно, у них там есть холодильник, который я смогу купить. Или но крайней мере немного льда».
Он входит в отель. На ресепшн никого нет. Он звонит в колокольчик, на котором написано: «Помощник». Однако никто не появляется. Звонит еще раз, уже без всякого энтузиазма, после чего с каким‑то мрачным предчувствием покидает холл и бродит по коридорам гостиницы. Все двери закрыты, и нет никаких признаков жизни. Это одно из величественных, построенных в европейском стиле зданий с высокими потолками и орнаментом на стенах, которому требуется капитальный ремонт. На стене в конце коридора табличка, называющая на лестницу, ведущую вниз, к «Морозильной комнате». Густаво спускается вниз и оказывается в просторном зале. Вдоль стен стоят позолоченные зеркала, а потолок расписан героическими сценами из аргентинской истории эпохи революции и борьбы за объединение. Весь зал заполнен холодильниками.
Он решает взять самый маленький, так как придется тащить его вверх по лестнице, что будет не очень легко. Открывает дверцу, чтобы проверить, исправен ли – холодильник, и к своему удивлению видит молодую женщину. Её лицо покрыто тонким слоем льда. Она похожа на Катрин Денев в фильме «Дневная красавица». Густаво не может сдержаться и целует ее. Женщина открывает глаза.
– Что вы делаете? Эти холодильники брать нельзя, – говорит она. – Они вовсе не такие, как те, что вы ставите у себя дома, и не предназначены для храпения продуктов. Если хотите получить холодильник, купите его.
Она садится.
– Меня зовут Карла. Кажется, я здесь уже довольно давно. Много лет. Благодарю вас зато, что вы спасли меня.
Она встает, берет его за руку и ведет вверх по лестнице. Они проходят коридор и возвращаются в холл. Там по‑прежнему никого нет, но Густаво не может отделаться от впечатления, что за ними кто‑то наблюдает. Они выходят на улицу.
Карла с грустью осматривается по сторонам.
– Как все изменилось, – говорит она. – Интересно, куда девались все те люди, которых я знала.
– Уже поздно. Вот почему вам страшно. Пойдемте ко мне и ляжем спать. Я не пытаюсь соблазнить вас. Просто вам нужно хорошенько выспаться, и утром вы почувствуете себя лучше.
Они пошли в дом Густаво. Испорченные продукты беспокоят его, но он не знает, как сказать об этом женщине. Надеется, что она исчезнет. Он входит в дом и сразу же понимает, что в доме страшно воняет. Открывает все окна.
– Извините за запах. У меня кое‑что испортилось. Поэтому я и искал холодильник. Надеюсь, вы не обиделись.
– Я не способна ощущать запахи, – говорит Карла.
Густаво застилает ей постель, и женщина с благодарностью укладывается. Её волосы смотрятся на подушке просто великолепно.
– Я буду спать на диване.
Он выключает свет, закрывает дверь и ложится на диван в одежде. Спит очень крепко.

2

Утро. Густаво и полураздетая Карла в его квартире.
– Я хочу есть, – говорит женщина.
Густаво понимает, что и сам очень проголодался. Раньше он никогда не испытывал такого голода. Он предлагает пойти в ресторан и плотно перекусить. Карла говорит, что знает одно хорошее заведение неподалеку.
Они отправляются туда, и ресторан действительно оказывается в двух минутах ходьбы. Столики, стоящие на тротуаре, заполнены людьми: весело звенят чашки на блюдцах, а в кристально чистом и прозрачном воздухе повис веселый утренний смех. Они садятся. Лицо мужчины, сидящего рядом с ними, скрыто газетой «Ла насьон» с необычными заголовками: «Мюнхен захвачен опасными обезьянами», «В Индии обрушилась пользующаяся дурной славой лечебница для душевнобольных: пациенты на свободе». Все как во сне. Ребенок с удовольствием мажет свое лицо и грудь шоколадным мороженым, а взрослые беседуют о новой обстановке в квартире.
– Просто чудеса, – говорит Густаво, – такое впечатление, будто ничего не случилось.
– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Карла. Кажется, она ничего не знает о несчастье, постигнувшем страну. Густаво не испытывает желания рассказывать о нем прямо сейчас. Он уклончиво суммирует положение дел.
– Времена сейчас не такие, как прежде. И все же люди не унывают. Они довольны.
Они заказывают блюда из меню и просят официанта обслужить их побыстрее. Тот возвращается почти немедленно, неся в руках большие тарелки с фруктами, корзину с хлебом разных сортов, двумя высокими стаканами сливового сока и чашками дымящегося эспрессо. Они безмерно благодарны ему: в тот момент чувства Густаво к официанту граничат с подлинной любовью. Они начинают есть. Качество блюд просто потрясающее.
Молодые люди знакомятся ближе. Густаво с радостью понимает, что у них есть много общего. Например, их предки жили в Каталонии и Баварии. И тут он понимает, что еда не поступает в пищевод, как полагается. Похоже, она становится частью потока, нарастающего у него внутри. Дискомфорт растет, а Карла все говорит и говорит. Густаво начинает потеть. Карле, по‑видимому, тоже нехорошо. Она вдруг начинает запинаться. Они смотрят друг на друга с одинаковым выражением тревоги на лицах, и, прежде чем успевают наклониться в сторону тротуара, их начинает тошнить. Рвотная масса зеленоватого циста, кажется, не имеет отношения к только что съеденной пище.
Люди, весело поглощающие угощение в двух метрах от них, с отвращением отворачиваются, а официант уже спешите салфетками и старается прикрыть их от взглядов других посетителей. Но у всех уже испорчено настроение, и божественное очарование утра нарушено. К ним подходит менеджер, намереваясь выяснить, в чем дело. Густаво и Карла приносят извинения, хотят заплатить и уйти. Менеджер, однако, очень нетерпелив. Он жестом велит им уходить, подает Карле куртку и сумочку, лежащие на стуле, и говорит, чтобы они не беспокоились относительно счета.
Они бредут по улице и, оглянувшись, видят, как официант, стараясь не привлекать к себе внимания, убирает рвотную массу с ведром воды в руках. После того, как их стошнило, оба испытывают облегчение, но не могут объяснить причину случившегося.
– Никто больше в ресторане не почувствовал себя плохо, – замечает Карла.
– Знаю. Со мной такое теперь происходит довольно часто, – говорит Густаво задумчиво.

3

Карла и Густаво бесцельно гуляют по городу. Их почему‑то тянет в район со сверкающими веселыми магазинами, вдохновенными гитаристами и аккордеонистами, играющими на каждом свободном метре. Они с удовольствием бродят, обсуждая товары, выставленные в витринах магазинов одежды и модных бутиках, не собираясь ничего покупать, просто изучая вкусы друг друга. Проходят мимо величественного здания универмага «Хэрродс». В витринах происходит нечто удивительное: пятьдесят, нет, по крайней мере сто красивых молодых людей стоят с плакатами с надписями: «Смерть политическим классам!», «Воры, верните наши деньги!», «Мы не можем больше голодать: боритесь за народное правительство!». Минуют картонные фигуры величиной в человеческий рост вполне узнаваемых символических персонажей: одетого в военную форму диктатора с надписью «Аргентина» на генеральской фуражке и других одиозных персонажей в нарядах от «Армани». Они слегка покачиваются в такт энергичной клубной музыке, которая звучит из скрытых от глаз прохожих колонок. Возглавляет протестующих настоящая красавица. Светлые волосы выбиваются из‑под шерстяной шапочки и красиво падают на грудь. Она возмущенно говорит в микрофон:
– Тридцать тысяч наших граждан исчезли без следа при диктатуре! Мы все еще ищем их. А теперь исчезли и наши деньги! Не слишком ли много исчезновений?!
Густаво удивлен смелостью такого показа, однако молчит, не желая беспокоить Карлу. Они обмениваются мнениями по поводу расшитых джинсов, которые на сердитых молодых людях смотрятся очень привлекательно.

4

Карла берет под руку Густаво, а тот смотрит вперед, как бы не замечая этого, хотя и радуется в душе. Но пожатие все крепнет, он смотрит на нее и видит, что она смертельно побледнела и держится за него, чтобы не упасть. Карла вот‑вот потеряет сознание. Густаво укладывает её на тротуар, чтобы облегчить приток крови к голове. На улице много народу, некоторые прохожие раздражены тем, что им преграждают путь. Другие останавливаются и предлагают помощь. Густаво заверяет их, что причин для беспокойства нет: просто они с Карлой давно ничего не ели, и она упала в голодный обморок.
Они находятся перед баром. Густаво входит и заказывает фруктовый йогурт, в котором много протеина и сахара, что должно успокоить желудок женщины. Подумав, заказывает йогурт и себе.
Карла все еще лежит на бетонной плите, и Густаво охватывает чувство беспокойства при виде того, как бешено вращаются её глаза. Он наклоняется, приподнимает ее, поддерживает и вставляет соломинку ей в рот.
– Пей, – говорит он. – Сразу почувствуешь себя лучше.
Карла слабо сосет жидкость и делает большой глоток.
Начинает кашлять и выплевывает все на тротуар.
– Не могу, – задыхается она, – ничего в рот не лезет.
Густаво очень встревожен и останавливает проезжающее мимо такси.
– Надо отвезти эту женщину домой как можно быстрее.
– Что с ней? Наркотики?
– Нет. Просто плохо себя чувствует.
– Если она испачкает салон, заплатит в двойном размере.
Густаво поднимает ее, хотя сам испытывает страшную слабость, и укладывает на заднем сиденье. Бросает взгляд паевой йогурт и понимает, что его желудок также ничего не приемлет. Он оставляет стаканчик на тротуаре и садится в машину. Такси на большой скорости несется по улице.
Дома Густаво сразу вызывает врача, который приезжает очень скоро. Он любезно улыбается, ставит на пол черную кожаную сумку и протягивает Густаво визитную карточку:

Карлос Фернандес 
Пластический хирург 
Член американского колледжа хирургов 
Член медицинской ассоциации Аргентины и ассоциации аргентинских хирургов 

– Наверное, произошла ошибка, – говорит Густаво, приходя в ярость. – Моя подруга очень больна. Она жалуется на боли в животе. Ей не нужен пластический хирург!
– Успокойтесь, пожалуйста. Давайте сядем. Не обращайте внимания на визитку. Давно пора исправить надпись. Конечно, это производит странное впечатление.
По‑прежнему улыбаясь, он начинает откровенничать.
– Все верно, я одни из ведущих пластических хирургов в Буэнос‑Айресе. Кому только я не делал всевозможных операций – политикам, бизнесменам, певцам, порнозвездам. Если вам по душе внешний вид человека, сидящего рядом к ресторане этого города, можете ставить последний песо на то, что я менял его облик! Я мог бы рассказать вам кое‑что интересное… Но это к делу не относится. Суть в том, что времена изменились, и люди больше не заботятся о себе – специалистам моего уровня приходится осваивать новые отрасли медицины. Ничего страшного – чем я только не занимался. Помните: тело есть тело. Неважно, кто разрезает его, техника остается той же.
Врач обнадеживающе похлопал Густаво по плечу.
– Ну, давайте взглянем на больную.
Он склонился над Карлой, которая тихо стонала на диване. Потрогал пульс на шее и измерил кровяное давление; заглянул ей в рот и осторожно помассировал живот, бормоча время от времени:
– Интересно…
Закончив осмотр, он вновь обратился к Густаво:
– Есть ли поблизости ресторан?
– Да.
– Не теряйте времени. Бегом туда и возьмите две порции бифштекса с гарниром и соусом. Да побыстрее. Вперед!
Густаво не понимает, что происходит, однако настойчивость доктора заставляет его действовать. Он бежит в ресторан и делает заказ. Бифштексы готовятся добрых минут двадцать, и Густаво умирает от нетерпения. Наконец их приносят, и он бежит назад в квартиру с дымящимися пластиковыми тарелками в руках.
Дома его глазам предстает удручающее зрелище. Карла без сознания лежит на постеленной на полу простыне, а хирург разрезает ей живот. Там уже зияет широкий разрез с зажимами по краям.
– Дайте мне один, – обращается хирург к пораженному Густаво, застывшему на пороге с тарелками в руках.
Как только молодой человек протягивает бифштекс врачу, тот начинает быстро резать его на части скальпелем. Дует на него, чтобы остудить, а потом бесцеремонно счищает все мясо с тарелки в разрезанный живот Карлы. После чего убирает зажимы и зашивает разрез.
– Это должно помочь, – говорит он. – Не беспокойтесь. Порой нам случается прибегать к крайним мерам. А теперь будем ждать результатов.
Густаво по‑прежнему не двигается с места. Доктор Фернандес берет у него из рук другую тарелку и жадно набрасывается на еду.
– Я страшно голоден, – говорит он. – У вас найдется соль?
Густаво идет на кухню и приносит соль. Хирург быстро доедает бифштекс.
– Очень вкусно, – заключает он.
Некоторое время они сидят молча.
– Вы смотрели новости сегодня утром? – спрашивает врач. – В Париже разразилась эпидемия чумы. И это в наше‑то дни. А мы еще жалуемся на жизнь.
Густаво не отвечает. Доктор насвистывает популярную песенку, отбивая ритм по ручке кресла. Карла начинает шевелиться.
– Ага, – радуется врач. – Кажется, началось.
Карла стонет и с гримасой боли на лице трогает свой живот. Ощущает бинты и ничего не может понять. Постепенно до нее доходит суть происходящего. Доктор Фернандес похож на отца, который следит за первыми шагами маленького сына. Вдруг Карла испытывает спазм в животе: она приходит в себя, освобождаясь от последствий анестезии, и бежит и ванную, где её тут же начинает тошнить. Доктор не перестает ухмыляться, хотя Густаво замечает, что улыбка уже не такая широкая.
Спустя некоторое время появляется побледневшая и вспотевшая Карла.
– Как вы чувствуете себя, дорогая? – спрашивает доктор Фернандес.
– Немного лучше, – отвечает женщина.
Хирург с триумфом поворачивается к Густаво.
– Вот видите! А что я вам говорил?
Густаво все еще не верит в успех операции. Врач выписывает рецепт на нейтрализующее средство.
– Пусть она принимает таблетки. Там у нее быстро все расчистится. Удивительный случай. И вот возьмите, – он протягивает Густаво еще одну бумажку, – это мой счет.
Густаво потрясен огромностью денежной суммы, которая равна почти всем его сбережениям. Почему её не назвали до начала лечения? Тем не менее он выписывает чек, и врач уходит.

5

Карла переехала в квартиру Густаво. При других обстоятельствах такой расклад принес бы ему только радость, но теперь с ними творится что‑то неладное, и они не могут жить нормальной жизнью. Проблема в том, что ни один из них не способен переваривать пищу. Перепробовали все на свете, однако еда никак не хочет задерживаться в организме. Сначала происходили временные тревожные кризисы, но постепенно ситуация приняла хронический характер, крайне угнетая и ослабляя Карлу и Густаво. Никто во внешнем мире, казалось, не понимает суть происходящего, и только они являются живым доказательством друг другу, что пока еще не сошли с ума и не перестали быть людьми. Странно, что, хотя не существует ни малейшей надежды на улучшение пищеварения, их состояние при постоянном голоде и истощении организма остается неизменно стабильным, и смерть пока не грозит им. Они лежат рядом и копят энергию, необходимую для осуществления жизненно важных функций организма. Они не занимаются любовью, ибо половой акт потребует слишком большого напряжения, однако порой трутся телами, что приносит какое‑то удовольствие. Они то бодрствуют, то забываются сном.

6

Густаво и Карла очень больны и превратились в отшельников. Густаво обеспокоен тем, что они могут сойти с ума, если порвут все связи с внешним миром. Он предлагает совершить прогулку в парк. Однажды утром они надевают приличную одежду, садятся на автобус и отправляются к месту назначения. День стоит прекрасный, и в парке гуляет много народу. Густаво и Карла понимают, какими странными они кажутся загорелым здоровым людям. Бледные, худые, со слезящимися глазами, едва передвигающиеся при поддержке друг друга. Никто не хочет приближаться к ним.
И вот в тот момент, когда Густаво и Карла с трудом поднимаются по склону невысокого холма, звучит голос:
– Густаво!
Он оборачивается и видит сеньора Руиса. Психоаналитик весело машет им рукой, стоя возле большой бронзовой статуи, которую пытаются свалить муниципальные рабочие на тракторе. Молодые люди, превозмогая себя, направляются к нему, стараясь изо всех сил выглядеть здоровыми.
– Что случилось, Густаво? Ты выглядишь ужасно. А твоя подруга еще хуже… Вам явно нужна медицинская помощь!
– Да ничего страшного, сеньор Руис. Мы заботимся друг о друге. – Густаво заставил себя улыбнуться. – А вы‑то сами как поживаете?
– Наступили чертовски трудные дни. Смотрите: валят мою статую.
Внезапно они понимают, что статуя очень похожа на сеньора Руиса, сидящего задумчиво с блокнотом рядом с кушеткой, на которой лежит неизвестный пациент с закрытыми глазами. Надпись на постаменте гласит:

Жорж Руис 
Психоаналитик 
Целитель аргентинской души 

– Почему её убирают? – спрашивает Густаво.
– Я больше не в почете. Персона нон грата, черт побери. Да половина этих парней буквально выросла в моем кабинете! А теперь они повернулись ко мне спиной… Такова жизнь, Густаво. Ты полагаешь, что будущее похоже на настоящее, но это не так. Я психоаналитик и обычно мало думаю о будущем. Больше обращаюсь к прошлому. Легко заметить, как настоящее живет прошлым. Однако ошибочно на таком основании считать, что будущее не преподнесет нам никаких сюрпризов и неприятностей. Боже! Если бы я мог все начать сначала, я стал бы с большим вниманием относиться ко всему, я не был бы столь самодовольным. Но жизнь так чертовски хороша! Кругом столько людей, которые хотят о многом забыть. У меня не было времени думать о возможных переменах.
Он говорит, а тем временем тросы грузовика напрягаются и стонут, статуя начинает качаться, наконец поддастся и с грохотом падает на землю.
– Сеньор Руис, я хочу задать вам вопрос.
– Да?
– Видите ли, с моей подругой Карлой и со мной происходит нечто странное. Мы не можем найти этому объяснения. Я начинаю думать, что мы страдаем от какого‑то невроза. Иначе трудно понять, почему у нас появились одинаковые симптомы, тогда как никто из окружающих нас людей не подвергся подобному заболеванию. Не могли бы вы обследовать нас? Возможно, дело пустячное.
– Очень сожалею, Густаво. Я бы хотел помочь тебе, так как твои отец был моим лучшим другом, только я вышел из игры. Бросил все дела. Однако мой новый бизнес, возможно, окажется для вас полезнее, чем мое старое занятие.
– В чем он заключается?
Сеньор Руис настораживается и уводит их в сторону от людей, гуляющих вокруг поверженной статуи. Он говорит очень тихо.
– Сейчас я продаю визы в Европу. У меня осталось много друзей в правительстве и в посольствах, не все еще отказались от меня. Мы занимаемся тем, что снабжаем визами желающих уехать отсюда. Могу предложить вам очень выгодную сделку. Для тех, чьи предки жили в Европе, получить разрешение на выезд плевое дело. Уезжайте, Густаво! У страны нет будущего. Даже если положение улучшится, это место опустеет, все, кто еще в состоянии, уезжают отсюда. Время не терпит.
– Я не могу уехать, сеньор Руис. Здесь все, что у меня есть. Извините.
– Ради бога, да оставь ты такие мысли! В какой‑то момент надо забыть о прошлом и думать только о новом будущем. Я даже могу помочь тебе найти работу. У нас большие связи. Подумай хорошенько. А тем временем предложу тебе и другое, более доступное лекарство.
Он кладет руку в карман и достает из него горсть таблеток.
– Что это такое?
– Это сны. Последние, которые остались у меня с тех пор, как я занимался психоанализом. Переработанные сновидения самых выдающихся светил Буэнос‑Айреса. В наши дни они продаются по дешевке. Я отдам вам их по пять песо за каждое.
Густаво и Карла переглянулись.
– Мы купим только одно. С деньгами у нас совсем плохо.
– Вот возьмите. Имеется гарантия. Кстати, как твои родители?
– Да так, ничего. Выживают вместе со всеми.
– Передавай им большой привет от меня. Твоя мать никогда не любила меня, не так ли?

7

Как‑то вечером Густаво и Карла возвращаются домой после прогулки в парке. У входа их поджидает домовладелец. Он сообщает им, что они выселяются за неуплату.
– Но я задержал оплату всего на несколько дней, – говорит Густаво.
– Я не вижу никаких признаков перемен, – возражает домовладелец. – Посмотрите на себя, посмотрите на ее. Вы выглядите очень плохо. С трудом передвигаетесь. Вряд ли с вами в ближайшем будущем произойдут какие‑то перемены.
– Мы больны, – говорит Густаво. – Сейчас нам очень трудно. Дайте нам время.
– Сожалею, – отвечает домовладелец. – Я уже нашел новых жильцов. Съезжайте с квартиры завтра.
– Как же мы переедем за одни день? Куда нам деваться?
– Найдете себе что‑нибудь. Наверняка вас кто‑нибудь приютит, пока вы не подыщете новое жилье. Уезжайте, пожалуйста, завтра. Утром я жду других людей.
Он больше не хочет спорить. Густаво потрясен. Тяжело будет вывезти все пожитки за день. Они осматривают квартиру и понимают, что придется оставить большую часть вещей. У них просто нет сил все упаковать.
Густаво и Карла так слабы, что за целый день едва уложили необходимое в два небольших чемодана. Густаво очень не хочется оставлять здесь вещи, однако выбора нет. К родителям он не смеет обратиться за помощью, у тех хватает своих проблем. Раньше у них была машина. Как бы пригодилась она теперь… Возможно, ему удастся прийти сюда позже и забрать все веши.
Они с Карлой покидают квартиру и усаживаются на чемоданах на улице, чтобы немного передохнуть.
– Что же нам делать? – спрашивает он.
– Я знаю одно место, куда можно пойти и пожить там немного.
Они с трудом продолжают путь, часто останавливаясь, чтобы передохнуть. Карла ведет его в близ лежащий жилой массив, где стоят несколько пустующих жилых домов. Они поднимаются вверх по лестнице. В подъезде темно, приходится продвигаться на ощупь. Двери многих квартир взломаны или открыты, но в комнатах не видно никакой мебели, и Густаво и Карла просто не знают, где им спать ночью.
Взбираются на самый верх, воображая, что чем больше усилий они приложат, тем будет лучше. Находят квартиру с открытой дверью. Осторожно входят, вытянув вперед руки, пытаясь понять, что окружает их. Им мерещатся в кромешной мгле вооруженные ножами бродяги и множество бешеных кошек. Однако, успокоившись, они понимают в свете городских огней, проникающих через окно, что комната не таит никакой опасности. Там есть даже старенький диван, на котором можно уместиться вдвоем. Густаво и Карла ложатся.
Карла дрожит от усталости и страха. Густаво предлагает ей принять таблетку, купленную у сеньора Руиса, психоаналитика и друга семьи. Она отказывается, говоря, что не доверяет ему. Засыпает. Густаво сам принимает таблетку. Ему снится очень яркий сон.

8

Карла и Густаво живут в покинутом здании. На них обрушились большие несчастья, и они не могут принимать пищу. Они ослабели и стали совсем вялыми. Днем ходят по комнате, держась за стенку. Им практически нечего сказать друг другу, ибо будущего нет, а прошлое слишком далеко.
Они так давно не ели, что их тела стали таинственным образом изменяться. У обоих выросли птичьи клювы, а руки медленно превращаются в крылья. Кисти рук уже исчезли. У Густаво даже появились перья на спине и шее.
Они вдруг понимают, что могут есть друг друга. Их любовь сильна и им не хочется причинять друг другу боль, однако голод непреодолим, а другой пищи просто нет. Тем не менее они воздерживаются от крайностей. Они клюют острыми клювами мочки ушей, носы и губы друг друга. Боль не так уж сильна по сравнению с наслаждением, получаемым от еды. Самой худшей утратой являются веки, без которых невозможно закрыть глаза и спать.

9

Густаво не в силах уснуть после ночного кошмара, а тут еще рядом постоянно кашляет Карла. Она с трудом дышит и практически не говорит – что‑то застряло у нее в горле. Густаво поворачивает её голову в сторону окна, открывает ей рот и заглядывает в него. Что‑то торчит в её горле. Он тащит предмет, который крепко застрял в пищеводе и не хочет выходить. Наконец ему все же удастся втянуть его в рот, и тут он понимает, что это дерьмо.
Густаво вытягивает часть фекалий, но там остается еще много. Они напоминают глистов и хранят отпечатки её кишечника. Карла начинает часто дышать через нос, широко открыв от страха глаза. Густаво продолжает доставать дерьмо изо рта девушки, и оно толстой блестящей веревкой, извиваясь как змея, падает на пол. Его руки глубоко в горле. Он тащит осторожно, чтобы не порвать ленту и вытащить её всю. Обильно выделяющаяся слюна Карлы капает ему на руки. Наконец он чувствует, что все дерьмо вышло наружу.
Фекалии источают отвратительный запах, и Густаво кладет их в пластиковой пакет, чтобы потом вынести из комнаты. Лента испражнений превышает рост самой Карлы.
Когда Густаво возвращается и ложится рядом, она уже снова спит. На вид ей, кажется, полегчало.

10

Густаво и Карла провели ночь в старом покинутом здании. Они прибыли сюда, когда уже стемнело, и понятия не имели, что это за место. Утром их разбудили голоса людей, спавших в соседних комнатах. Новичков встречают настороженно, однако без всякой враждебности. Похоже, обитатели жилища обеспокоены состоянием здоровья вновь прибывшей пары. Бывший учитель по имени Пабло расспрашивает о том, как они жили раньше. Густаво отвечает, что их выселили, и теперь они просто не знают, что делать.
– Мы все в таком же положении, – говорит Пабло, – но как‑то живем. Вы тоже приспособитесь. Надо только проявить инициативу и организовать свою жизнь. Мы все тут перерабатываем мусор. Хотя работа тяжелая, за нее неплохо платят. Хватает на еду и одежду, да еще остается на нужды всего общества.
Густаво совсем пал духом и плохо понимает, о чем говорит Пабло.
– Не знаю, смогу ли вам помочь. В последнее время я совсем ослабел.
– Не поддавайся болезни, друг! Она существует только у тебя в сознании. Пойдем сегодня с нами. Мы о тебе позаботимся.
Все одеваются и готовятся к рабочему дню. Они очень хорошо организованы и экипированы крепкими перчатками, ботинками и кучей мешков для сбора мусора. Всей толпой жильцы спускаются вниз по лестнице, где днем происходят всякие события: люди сидят на лестничных площадках, завтракают и весело общаются друг с другом. Внизу стоят два стареньких фургончика. Густаво и Карла садятся с группой Пабло в один из них. Они едут к Ла‑Реколета, где полно высококачественного мусора. Фургон останавливается, и все выходят из него с мешками в руках.
Пабло инструктирует новичков:
– Нас интересует только стекло, металл и бумага. Собирайте мусор и пакуйте компактней. Берите столько, сколько можете унести. Приходите сюда через час.
Карла и Густаво идут вместе. Карле немного лучше сегодня, она выгодно отличается от Густаво. Девушка выполняет всю тяжелую работу, а Густаво едва передвигается. Она шарит в мусорных контейнерах и вытаскивает оттуда пивные бутылки, старые газеты и алюминиевые баночки. Быстро наполняет три мешка и несет их на спине, одновременно помогая другу дойти до фургона.
Пабло доволен.
– Вы хорошо поработали, Карла, – обращается он к девушке, понимая, что от Густаво пользы мало.
День продолжается в таком же духе, и Густаво несколько раз едва не теряет сознание.
Когда наступает вечер, они в последний раз грузят фургон и едут к городской свалке, где компания по переработке мусора покупает у них собранный товар. Там лежат огромные горы мусора, в которых копошатся собаки и вороны. Вонь стоит просто невообразимая.
– Вы только посмотрите, – говорит Пабло. – Какое великолепие. Только представьте скрытые возможности этой свалки.
Все идут взвешивать мешки и получать деньги, лишь Карла с Густаво остаются на месте. Карла очарована горой мусора, поднимающейся к небесам.
– Давай заберемся наверх, Густаво! Ты когда‑нибудь видел столько мусора? Трудно поверить в то, что город производит так много отходов!
Против его воли она тащит Густаво из фургона, и они начинают взбираться по мусорной горе. Это очень утомительно, так как поверхность неровная. Они часто проваливаются по пояс. Чего там только нет: банки из‑под тушенки и бобов, гниющие кости, старые диваны и лампы дневного света, дохлые домашние животные, использованные презервативы и бритвы, прокладки и тампоны, книги и журналы на все темы, бутылки из‑под подсолнечного масла, краски и удобрений, одноразовые шприцы, битый кирпич, остовы компьютеров и проигрывателей, альбомы фотографий и покрытые плесенью ковры, старые туфли, бинты, видеокассеты и окурки, разбитые настольные лампы и расчлененные детские куклы. Густаво и Карла забираются на самый верх и смотрят вдаль на городские башни, которые кажутся стоящими в долине, так высоко поднялись молодые люди.
Густаво сидит, пытаясь отдышаться, а Карла разглядывает странные предметы, попавшие сюда. Потом кричит:
– Густаво! Смотри, что я нашла!
Он с трудом встает на ноги и идет к ней. Оказывается, она нашла холодильник. Густаво припоминает, что когда‑то очень хотел приобрести такую вещь. Карла открывает его. Удивительно, он работает и внутри покрыт инеем. Женщина долго смотрит на белоснежный интерьер.
– Густаво… – говорит она виновато, повернувшись к нему.
– В чем дело?
– Мне хочется остаться здесь. Извини, но с меня хватит. Хочу немного отдохнуть.
– Не понимаю. Что ты имеешь ввиду?
– Хочу залезть в холодильник и забыть обо всем на свете.
Густаво испытывает невыразимую боль.
– Ты собираешься покинуть меня, Карла?
– Ты не представляешь, как я сожалею. Однако больше так жить я не могу. Мне надо успокоиться.
– Можно мне прийти к тебе? Через неделю? Месяц?
– Нет, Густаво. Думаю, ты должен отказаться от меня.
Она забираетесь в холодильник и ложится там, прижав руки к бокам. На Карле футболка с надписью «Международный кинофестиваль в Буэнос‑Айресе», которую он когда‑то подарил ей.
– Давай, Густаво, закрой его.
Он в последний раз смотрит на девушку и, не в силах сдерживаться, целует её в губы, потом медленно закрывает холодильник.
Густаво садится на вершину мусорной горы и начинает плакать от жалости к себе. Солнце заходит. Посмотрев вниз, он видит, как Пабло и его команда уезжают.

11

Густаво бродит по городу, подыскивая место для ночлега. У него совсем нет денег, и он чуть не падает с ног, страдая от таинственной болезни. И вот в тот момент, когда молодой человек уже отчаивается найти прибежище и решает спать на улице, он вдруг видит объявление, внушающее оптимизм: «Бесплатная еда и ночлег. При условии, что вы дарите нам ваши сны».
Густава входит. Там находятся двенадцать человек, а ужин подаст необыкновенно высокий повар в военной форме, который за работой напевает «Аллилуйю» из «Мессии» Генделя. Все остальные сидят в ряд за длинным столом, где и для Густаво оставлено место в самом центре. Он садится. Справа и слева от него сидят по шесть человек.
Густаво долго не может притронуться к пище, однако в данной ситуации он считает невежливым отказываться от бесплатного угощения, и, немного поколебавшись, начинает есть. Перед ним тарелка с необыкновенно вкусным бульоном, хлеб и холодное мясо. Густаво осматривается. Никто ничего не говорит. Он думает о Карле, лежащей ночью в холодильнике на вершине мусорной горы, и ему становится бесконечно грустно.
Вдруг он чувствует знакомый позыв в животе и бежит в ванную с приступом рвоты. От напряжения кружится голова. Потом Густаво умывается, уходит из ванной и хочет лечь спать.
К его удивлению, все двенадцать посетителей ночлежки стоят и ждут возле ванной, Густаво понимает, что все страдают так же, как и он. Он ложится спать под повторяющиеся звуки рвоты. Густаво полностью измучен и засыпает крепким сном. Какой‑то человек прикрепляет электроды к его голове.

12

Густаво снился сон. Во сне он давал ужин у себя дома по какому‑то особому случаю и не жалел расходов ради увеселения гостей. Это вечеринка с маскарадом. Проведя много времени перед зеркалом, он наконец останавливается на военной форме, которая подчеркивает его мускулистую фигуру. В таком костюме Густаво выглядит красивым и солидным. Он находит музыкантов, которые играли еще в великие дни царствования танго, и устраивает шикарный банкет с отличными винами и дорогими украшениями. На ужин приглашены двенадцать человек. Все они одновременно испытывают восторг и ужас, посещая вечеринку в его доме, а Густаво не хочет уверять, будто им нечего бояться: он усвоил хорошо отрепетированный военный тон и говорит с каждым из гостей так, чтобы им было немного не но себе. Музыканты играют знойное танго, гости не могут удержаться и идут танцевать, однако Густаво не присоединяется к ним. Он сидит на седьмом из тринадцати стульев, стоящих в ряд за обеденным столом, пристально и сурово наблюдая за танцующими. Его глаза не видны из‑под фуражки.
Гости начинают испытывать под его взглядом волнение и танцуют все более чувственно. Все женщины хотели бы переспать с ним, но ни одна не смеет подойти к нему; вместо этого они начинают экстравагантное представление, сексуально извиваясь перед своими мужчинами, хотя все предназначено для него одного.
Вечер продолжается, а Густаво все еще не угощает гостей ужином. Он хочет, чтобы они жутко проголодались, прежде чем он соизволит накормить их. Он приказывает музыкантам играть еще веселее и следит за тем, чтобы вино не кончалось. Гости все больше возбуждаются, некоторые пары начинают открыто совокупляться на бархатных креслах, стоящих в комнате. Выражение лица Густаво не меняется. В душе он глубоко презирает этих людей, не способных сдерживать свои желания. Лишь он один ощущает не только страсть, но также боль и отчаяние в этой превосходной музыке; только он сохраняет чистоту, в то время как остальные пользуются моментом и ищут только удовольствия.
Подобно дирижеру оркестра, Густаво организует темп вечера. Гости впадают в полный экстаз, а музыка достигает апогея. Его обострившиеся чувства регистрируют тот момент, когда оргия не может далее продолжаться и все гости до одержимости охвачены чувством голода. Тогда Густаво подает сигнал музыкантам, и оркестр замолкает. все двенадцать человек садятся на свои места, все еще возбужденные, потные, смеющиеся и обнимающие друг друга. Женщина, сидящая справа от него, похожа на Жанну Моро, и он находит её очень красивой. Она прикасается рукой к его члену, однако Густаво полностью игнорирует заигрывания, ибо задумал для себя более утонченные наслаждения.
Он вызывает своего верного повара, служившего ему пятнадцать лет, который также облачен в военную форму.
– Джозеф, думаю, пора подавать деликатесы. Ты уже достал их из холодильника?
Джозеф низко кланяется и удаляется на кухню. Вскоре он возвращается с большим блюдом в руках и осторожно ставит его на стол.
К явному удовольствию Густаво гости сразу же умолкают, и он видит на их лицах страх.

13

Густаво грубо будят утром. Кто‑то снимает проводки с его головы.
– Пора вставать!
Он открывает глаза, все еще находясь во власти сна, и видит над собой собственное лицо. Такое, каким оно было в лучшие времена.
– Все уходят отсюда в девять часов, – говорит другой Густаво, перематывая пленку на аппарате, стоящем рядом с кроватью. Потом начинает просматривать запись. Это сон, виденный Густаво ночью. Другой Густаво некоторое время смотрит сон. По мере продолжения записи его лицо напрягается и выражает отвращение.
Он смотрит на Густаво, лежащего на кровати, с явной неприязнью.
– Я предлагаю вам немедленно уйти отсюда. Посмотрите, на кого вы похожи. Взгляните на то, что вам снится, когда вы мирно отдыхаете в моем теплом и уютном приюте. Вы больной человек.
– Мы знакомы? – спрашивает Густаво. – Разве вы не узнаете меня?
Другой Густаво моментально настораживается.
– Не надо шутить со мной. Убирайтесь отсюда.

Телевизионная программа Густаво, «Ла суэнос де лос олвидадос», представляла собой удивительную компиляцию из тринадцати снов, записанных у бездомных приюта, и мгновенно сделала его знаменитым. После того как слухи о фантастической постановке дошли через местных клиентов до руководства центральных средств массовой информации, компания «Телифс» поспешила купить программу (по слухам, сумма была семизначной), и её стали транслировать по субботним вечерам. Передача вызывала неизменный фурор у телезрителей. Критики выходили из себя вон, расхваливая изобретательность Густаво. Его фотографии появились во всех газетах. «Очень живо, – писали они, – и необыкновенно смешно». «Эксцентричная романтическая комедия, в которой все идет не так у нашего влюбленного героя», – писала газета «Ла насьон». «Кларин» заявляла: «Комический шедевр, в котором весело исследуются теневые стороны нашей жизнь. Его создатель достоин звания Рабле современности».
Густаво быстро завоевал достойное место среди аристократов аргентинских СМИ. Ранее неприступные знаменитости теперь мечтали снискать его расположение. В другое время он был бы счастлив и горд таким оборотом событий. Но Густаво чувствовал только скуку от бессмысленности происходящего. Он перестал читать блестящие рецензии и отказывался от подписки на издания, которые публиковали восторженные отзывы. Густаво грубил и даже проявлял агрессию, когда люди на улице подходили к нему за автографом. Отказался от принятия престижной премии Мартина Фьерро за лучшую телевизионную комедию года.
Вновь обретенное здоровье позволяло ему теперь с презрением относиться к многочисленным поклонникам. Особняк Густаво окружали вооруженные охранники, которым было приказано отваживать всех посетителей. Сам он редко выходил за пределы дома, а если такое и случаюсь, то тщательно гримировался и оставался неузнанным. Густаво ни с кем не разговаривал и тратил все время на просмотр своей коллекции, состоящей из аргентинских фильмов начала двадцатого века. Ленты были слишком изысканны, чтобы привлечь еще чье‑то внимание.

В этом месте Густаво проснулся. Лучи почти зашедшего солнца мерцали на стенах с такой частотой, что у него шумело в голове. В горле пересохло, раздражало настойчивое карканье ворон за окном. И только теплое одеяло приносило какое‑то облегчение. Густаво натянул одеяло на себя, и споры света смутно поплыли по бархату его опушенных ресниц.
Тяжесть в животе не проходила. Густаво не мог понять, болен ли он или просто голоден. Но он слишком устал, чтобы надолго задумываться, и поэтому снова уснул.

Вылет

Рядом со зданием розовел рассвет. У людей першило в горле, спины уже давно ничего не ощущали и слились с виниловыми спинками стульев. Образцовый порядок (кресла стояли ровно в ряд) пассажиры ночью нарушили, составив их вместе, чтобы слушать бесконечные рассказы. Серый свет проникает в зал как бы исподтишка и опускается, словно дым, кольцами, смягчая тени на усталых липах и приглушая ночное сияние флуоресцентных ламп; однако долгая ночь еще держится в складках тел – временное явление, ибо успокаивающая темнота постепенно сменяется атакой дня.
За окнами аэровокзала начинается утренняя суматоха. Мобильные транспортные средства энергично вылезают из своих пещер и плавно катятся в свете зари. Прибывают рабочие и начинают деловито суетиться под стальными брюхами самолетов, словно только что родившиеся котята. Вдалеке, на другой стороне бетонной площадки, студенистое солнце сражается с горизонтом, прежде чем выйти из‑за него и свободно воспарить над землей, призывая птиц просыпаться и окрашивая оранжевым цветом покрытый брезентом участок поля и рифленое железо забора.
Тринадцать пассажиров недовольно морщатся и жмурятся с непривычки от солнечного света. Одна из женщин вынимает косметичку, губную помаду и, глядя в зеркальце, начинает внимательно изучать свое лицо; потом вздыхает и вновь прячет косметичку в сумку. Охранники открывают двери здания. Ровными рядами выстроились тележки, нагруженные багажом. Оживает большая черная доска объявлений. На ней появляются названия пунктов назначения и время вылетов самолетов. Остается только ждать команды сверху. Вы понимаете, что мировой механизм вновь заработал и больше не собирается ждать, пока вы спите! Прибывают первые группы пассажиров…
Могли бы еще часок поспать!
Все готовы к битве, вот только сражаться не с кем, и пассажиры осторожно усаживаются рядами, кусая ногти, следя за информацией на доске объявлений, отыскивая признаки возобновления полетов. Мертвая ночная тишина сброшена, как использованные простыни с кровати в гостинице, по мере того как прибывает все больше и больше пассажиров, преодолевших баррикады и полицейские заграждения… В такое раннее утро! Они рассказывают о выбитых окнах и смутьянах на улицах. Город напоминает место боев! Транспорт остановлен, полиция всех допрашивает, проверяет сумки… да кто они такие, черт возьми? Мы ночью глаз не сомкнули, отель походил на какой‑то вокзал, люди сидели в холле, а на улице полно военных, и дети очень испуганы!
Тринадцать рассказчиков больше не слышат друг друга, а сами истории, которые помогли скоротать ночь, уже забылись, словно сны. Все занялись своими делами: расстегивают и открывают сумки, дабы еще раз проверить наличие необходимых вещей – паспортов, билетов, ключей, виз, бумажников, видеокамер…
Заговорил здоровяк:
– Мне повезло, что я познакомился с вами. Какой оригинальный способ провести ночь! Очень интересно. Что ж, полагаю, мы скоро должны подняться на борт… Не хочу опаздывать после всех передряг! Итак…
– Есть у кого‑нибудь визитная карточка? Дайте электронный адрес, что ли. Может быть…
– Если когда‑нибудь окажетесь в наших краях…
Он обошел всех с визитками. Люди в замешательстве смотрели на них, на каждой стоял логотип Ай‑би‑эм в правом верхнем углу и адрес в Германии, и никто не знал, что все это значит. Мужчина развел руками…
– Что ж, мы все скоро полетим. Отличная выдалась ночь. Кто знает, может, увидимся в Токио.
Возвращаясь из туалета и отряхивая воду с рук, кто‑то заметил удивительную вещь… какое‑то допотопное мертвое существо, лежащее в углу в куче мусора. Что это такое? Какой‑нибудь неизвестный земной родственник лобстера или лангуста с длинным одетым в панцирь телом, разделенным на сегменты и ощетинившимся волосками, толстыми как антенны! Теперь лежит там, бесполезный и бледный, покрытый пылью, обертками от шоколада и окурками. Вот когда видишь такие странные объекты, то и начинаешь понимать, что ты не дома.
Все вместе встают и становятся в очередь для регистрации. Люди задают разные вопросы: «Когда мы прилетим на место?», «Чем вы собираетесь заниматься в Токио?», «Где вы остановитесь?», «Вам понравился город?», «Он ни на что не похож!», «Напомните мне, пожалуйста, откуда вы?».
Утром все шло гладко, и пассажиры собираются подняться на борт. Забавно, они все еще держатся вместе – большая неуклюжая группа, занимающая тринадцать мест в середине зала. Энергичный голос объявляет время начала посадки и сообщает о мерах предосторожности. Небольшой сплоченной группой прибыл экипаж самолета и, беспрепятственно преодолев все преграды, поднялся в кабину. Началась посадка и на другие рейсы, у проходов образовались очереди.
– Прощайте, друзья! – обратился к публике все тот же японец в опрятной почищенной одежде для нового дня, выглядящий меньше ростом и больше походящий на бюрократа, чем ранее. – Не думаю, что мне доведется вновь увидеть кого‑то из вас. Я нечасто путешествую – для меня это большая редкость! – и, честно говоря, я не очень общительный человек. Не то чтобы я не любил людей, почувствую себя с ними комфортно только после того, как близко познакомлюсь. Пять, десять лет. Мне трудно заводить друзей! Я говорю все это, потому что не хочу вас обидеть – такая у меня манера, – а теперь мне пора покинуть вас. Поднимайтесь на борт самолета и постарайтесь уснуть еще до начала дня. Да, я сразу же отправлюсь в офис, как только прилечу. Нет времени для всяких развлечении… Позвольте поблагодарить вас за истории. Так много рассказов. Я всех вас запомню… по вашим историям. Они заставляют меня думать о листьях, которые каждую осень убирают муниципальные службы Токио! Впрочем, я начинаю фантазировать… Поверьте, моя жена с удовольствием выслушает истории, даже если мне придется рассказывать их всю ночь! Помню, как тот старик умирал в Париже… Однако время идет… Прощайте.
С этими словами он взял свой чемодан, повернулся спиной и направился к очереди у прохода №5.
Все удивились. Японец вел себя довольно странно. И это положило конец разговорам – что еще можно сказать после таких слов? Кто‑то начал собирать вещи, раздался еще один призыв подняться на борт самолета. Пора двигаться. Они встали все вместе, взяли сумки с рюкзаками и выстроились цепочкой вслед за неожиданно покинувшим их японцем.
Вновь проверка паспортов. Машина всасывает в себя каждый посадочный билет, высвечивая на мгновение имя пассажира, и выплевывает бумажку назад. Люди проходят через тоннель, где впервые за долгое время слышат звуки внешнего мира. Хорошо все‑таки улетать утром, когда небо такое свежее, а день обещает быть очень насыщенным. Все сложилось не так уж плохо. Будет по крайней мере о чем рассказать друзьям.
Они идут к самолету; ревут двигатели, и пассажиры забирают веши из маленького грузовичка. Японец уже у входа. Стюардессы улыбаются приятней, чем обычно, стараясь компенсировать неудобства, причиненные пассажирам в связи с задержкой рейса. Японец робко кивает.
– Доброе утро.
– Доброе утро.
– Доброе утро. 32А? Да – прямо и направо.
– Доброе утро.
– Доброе утро.
– Доброе утро.
– Доброе утро.
– Доброе утро. Бизнес‑класс, мадам.
– Доброе утро.
– Доброе утро.
– Доброе утро. 16Д – это сюда. Пожалуйста.
– Доброе утро.
– Доброе утро.